Затерянные на Венере (глава 1-11)

Эдгар Берроуз
Затерянные на Венере

Карсон Нэпьер с Венеры – 2


1. Семь дверей

Во главе моих пленителей были онгйан Муско и тористский шпион Вилор. Эти двое вместе задумали и осуществили похищение Дуари с борта «Софала».
К берегу их перенесли летучие анганы, крылатые люди Венеры. Эта парочка бросила Дуари на произвол судьбы, когда их отряд был атакован дикими волосатыми людьми; лишь благодаря счастливому случаю я сумел спасти ее. Мне помог анган, который столь геройски защищал ее.
Теперь Вилор и Муско были вне себя, от того, что я смог вырвать Дуари из их когтей и отправить обратно на корабль — хотя перед этим они бросили ее на верную смерть! После того как другие разоружили меня, они опять расхрабрились и с яростью набросились на беспомощного пленника.
Думаю, они убили бы меня на месте, если бы еще одному члену тористского отряда (который, собственно, и взял меня в плен) не пришла в голову идея получше.
Когда Вилор, который был безоружным, выхватил меч у одного из своих спутников и бросился на меня с очевидным намерением изрубить на куски, этот человек вмешался.
— Подожди! — вскричал он. — Что хорошего сделал тебе этот негодяй? Зачем ты хочешь убить его быстро и без мучений?
— А что ты можешь предложить? — поинтересовался Вилор, опуская оружие.
Вилор почти ничего не знал о стране, в которой мы оказались (впрочем, так же, как и я), так как он был родом с отдаленного материка, где земля принадлежала Торе. А люди отряда, который помог захватить меня в плен, были коренными жителями Нубола. Они попали под влияние идеологии тористов и стали их союзниками. Тористы пытались влиять на весь мир, вызывая беспорядки и свергая все установленные формы правительств, чтобы заменить их своей собственной олигархией невежества.
Вилор колебался, и тот, который помешал ему, пустился в объяснения.
— У нас в Капдоре, — сказал он, — есть куда более интересные способы избавляться от врагов, чем просто рассекать их мечом.
— Подробнее, — приказал онгйан Муско. — Этот человек действительно не заслуживает милосердной быстрой смерти. Он был заключенным на борту «Софала», где вместе с другими вепайянами взбунтавался. Они перебили всех офицеров корабля. Потом он захватил «Совонг», освободил заключенных с этого корабля, ограбил его, сбросил в море все пушки и отправился пиратствовать дальше.
На быстроходном «Софале» он догнал торговый корабль «Йан», на котором в качестве пассажира путешествовал я, онгйан Торы! Не подчинившись моим приказам, он открыл огонь по «Йану» и взял корабль на абордаж. Ограбив корабль и уничтожив его орудия, он захватил меня в плен. На борту «Софала» со мной обращались с крайним неуважением, угрожали моей жизни, лишили меня всех прав и привилегий, положенных онгйану.
За совершение этих преступлений он должен умереть, и умереть в неслыханных мучениях. Если вы знаете наказание, соизмеримое по тяжести с его преступлениями, вы не останетесь без награды от тех, кто правит Торой.
— Заберем его с собой в Капдор, — сказал тот человек. — Там есть комната семи дверей, и я обещаю вам, что если он достаточно умен, то в ее круглых стенах его ожидает агония гораздо более страшная, чем та, которую вызывает удар меча.
— Отлично! — воскликнул Вилор, возвращая меч тому, у кого он его позаимствовал. — Негодяй заслуживает самой жалкой участи!
Они повели меня вдоль берега обратно, в том направлении, откуда пришли. В дороге я узнал из их разговоров, какая несчастливая случайность послужила причиной нашей неудачи. Я имею в виду погоню, настигшую меня в тот самый миг, когда уже казалось, что мы с Дуари легко возвратимся на корабль, где ждали верные друзья.
Этот вооруженный отряд вышел из Капдора на поиски бежавшего заключенного. Их внимание привлекло сражение между дикими волосатыми людьми и защищающими Дуари анганами — точно так же, как это событие привлекло мое внимание, когда я странствовал в поисках прекрасной дочери Минтепа, джонга Вепайи.
Подойдя поближе, чтобы выяснить, что происходит, они встретили Муско и Вилора, бежавших с поля сражения. Эти двое вернулись вместе с ними обратно в тот момент, когда я, Дуари и оставшийся в живых анган сигнализировали на «Софал», чтобы корабль подошел ближе.
Поскольку птицечеловек мог перенести за один раз только одного из нас, я приказал ему, вопреки его желанию, отнести Дуари на корабль. Она отказывалась покинуть меня, а анган боялся возвращаться на «Софал», откуда он помогал похитить принцессу. Но в конце концов мне удалось заставить его подхватить Дуари и улететь с ней в тот миг, когда отряд тористов уже набросился на нас.
С моря дул сильный ветер, и я серьезно опасался, что анган не сможет противостоять ветру и добраться до палубы «Софала». Но я знал, что смерть в морских водах покажется Дуари менее ужасной, чем плен у тористов, а в особенности — во власти Муско.
Мои пленители лишь несколько минут смотрели, как птицечеловек, несущий бесценный груз, борется с ветром. Затем Муско высказал предположение, что командующий «Софалом» Камлот, как только Дуари расскажет ему о том, что я попал в плен, немедленно высадит на берег значительные силы и начнет преследование. Выслушав Муско, отряд пустился в обратный путь в Капдор.
Наша дорога лежала ниже скалистых вершин береговой линии, так что мы потеряли из вида ангана и Дуари. Я понял, что обречен провести те краткие часы жизни, что мне остались, в неведении относительно судьбы чудесной венерианской девушки, которой судьба назначила быть моей первой любовью.
Тот факт, что мне выпало влюбиться именно в эту девушку на Вепайе (где так много прекрасных девушек, между прочим), сам по себе был трагедией. Она была девственной дочерью джонга, правителя Вепайи, и по традиции ее персона была священной.
В течение первых восемнадцати лет жизни ей не было позволено ни видеться, ни разговаривать ни с кем, кроме членов королевской семьи и нескольких доверенных слуг. И вот я вторгся в ее сад и навязал ей свое нежелательное внимание! Вскоре после этого с ней произошло еще худшее. Отряд тористов, совершающий набеги, похитил ее. Тот же отряд захватил в плен Камлота и меня.
Дуари была потрясена, даже приведена в ужас моими признаниями в любви, но не рассказала об этом вепайанам, управляющим теперь действиями «Софала». Казалось, она презирает меня — так казалось до самого последнего момента на вершине скалы, над бушующим венерианским морем, когда я приказал ангану отнести ее на «Софал». Тогда, протянув ко мне руки, она воскликнула:
— Не отсылай меня прочь, Карсон! Я люблю тебя!
Эти слова, эти невероятные слова продолжали звучать в моих ушах, так что я был в приподнятом настроении даже перед лицом безымянной смерти, которая ожидала меня в таинственной комнате с семью дверями.


Тористы из Капдора, конвоирующие меня, были весьма заинтересованы моими светлыми волосами и голубыми глазами, ибо никогда не встречали подобных людей. Я и сам таких не видел среди встреченных до сих пор венериан. Они расспрашивали Вилора обо мне, но тот утверждал, что я — вепайянин. А поскольку вепайяне — заклятые враги тористов, он не мог бы с большей уверенностью подписать мне смертный приговор — даже если бы я не был уже обвинен в измене онгйаном Муско.
— Он утверждает, что прибыл из другого мира, который находится далеко от Амтор. Но его схватили на Вепайе вместе с другим вепайянином, и его хорошо знала Дуари, дочь Минтепа, джонга Вепайи.
— Какой еще может существовать мир, кроме Амтор? — ухмыльнулся один из солдат.
— Конечно, никакого, — согласился другой. — За пределами Амтор есть только расплавленные камни и огонь.
Космогоническая теория амторианцев точно так же окутана непроницаемым теологическим туманом, как мир их окутан двумя толстыми слоями облаков. Наблюдая извержения раскаленной лавы из вулканов, они представили себе море расплавленного камня, по которому плавает широкий диск Амтор. Разрывы, изредка возникающие в облачных слоях, через которые амторианцы мельком видят яростное солнце и ощущают его всепоглощающий жар, убедили их, что вокруг сплошной огонь. А когда эти разрывы возникают ночью, амторианцы считают, что мириады звезд — это искры из вечного яростного горнила, которое плавит кипящее море внизу, под днищем их мира.
Мои силы были на исходе. Они почти исчерпались во время тех событий, через которые мне пришлось пройти с тех пор, как завывания урагана и качка «Софала» разбудили меня прошлой ночью. После того, как гигантская волна смыла меня за борт, мне удалось выдержать целое сражение с волнами, которое бы вымотало до предела и более выносливого человека, чем я. Затем, достигнув берега, я отправился на поиски Дуари и ее похитителей. Мои силы подверглись новому испытанию в напряженной схватке с дикими нобарганами, волосатыми зверолюдьми, которые напали на похитителей Дуари.
А теперь меня ожидало самое худшее из приключений. Поднявшись на возвышенность неподалеку от моря, мы увидели раскинувшийся посреди небольшой долины город, обнесенный стеной. Я предположил, что это и есть Капдор, куда мы направлялись. И хотя я знал, что там меня ожидает смерть, я не мог не стремиться поскорее попасть туда, Я надеялся, что за этими прочными стенами, кроме смерти, меня ждут также пища и вода.
Городские ворота, через которые мы вошли, хорошо охранялись. Это наводило на мысль, что у Капдора много врагов. И все горожане имели при себе оружие — мечи, кинжалы, или пистолеты, подобные тем, которые я впервые увидел в доме Дюрана, отца Камлота, в городе на деревьях Куаад, который является столицей Вепайи, островного королевства Минтепа.
Это оружие испускает смертоносные R лучи, которые уничтожают живые ткани. Оно куда более опасно, чем привычное нам огнестрельное автоматическое оружие 45 го калибра, так как оно испускает непрерывный поток уничтожающих лучей все время, пока нажат спуск.
На улицах Капдора было много людей, но почти все они казались вялыми и скучными. Даже вид светловолосого голубоглазого пленника не вызвал интереса в их отупевших мозгах. На меня они произвели впечатление вьючных животных, способных выполнять лишь самую примитивную и монотонную работу, лишенных всякого воображения и надежды. Именно эти люди были вооружены кинжалами.
Были и другие, которых я счел солдатами; они носили при себе мечи и пистолеты. Эти выглядели более оживленными и не такими апатичными, ибо они, очевидно, были в большей милости, хотя и не казались умнее прочих.
Здания большей частью представляли собой жалкие одноэтажные лачуги. Однако были и дома с претензией на большее; двух— и даже трехэтажные. Многие были сложены из строевого леса, поскольку леса растут в изобилии в этой части Амтор, хотя я не видел здесь таких гигантских деревьев, как те, что растут на острове Вепайя.
На улицы, по которым меня вели, выходили фасадами и несколько каменных домов. Но все они были построены в виде простых коробок — непритязательные строения без малейшего следа творческого подхода к зодчеству.


Мои конвоиры привели меня на площадь, окруженную зданиями, которые были если и не красивее тех, которые мы миновали, то по крайней мере больше размерами. Но даже здесь были видны следы запущенности, убожества и невежества.
Меня завели в здание, вход в которое охранялся стражей. Вилор, Муско и командир захватившего меня отряда сопроводили меня внутрь. Там в пустой комнате с голыми стенами дремал в кресле рыхлый толстяк с широкой грубой физиономией. Ноги он положил на стол, который, очевидно, служил ему и письменным, и обеденным, так как на нем лежали бумаги и остатки еды.
Потревоженный нашим приходом, спящий открыл глаза и тупо моргал некоторое время.
— Приветствую тебя, друг Сов! — воскликнул сопровождавший меня офицер.
— А, это ты, друг Хокал? — сонно пробормотал Сов. — А это что за сволочи?
— Онгйан Муско из Торы, еще один товарищ, Вилор, и вепайянский пленник, которого я поймал.
При упоминании Муско Сов встал, так как онгйан — это один из высочайших титулов олигархии — большой человек, черт побери!
— Приветствую тебя, онгйан Муско! — вскричал он. — Значит, вы привели нам вепайянина! Кстати, он случайно не врач?
— Не знаю и знать не хочу, — презрительно фыркнул Муско. — Он головорез и негодяй, и будь он хоть трижды врач, он должен умереть.
— Но нам крайне нужны врачи, — настойчиво повторил Сов. — Мы умираем от болезней и старости. Если у нас в скором времени не появится хотя бы один врач, мы все умрем.
— Ты слышал, что я сказал, друг Сов? — раздраженно спросил Муско.
— Да, онгйан, — смиренно ответил офицер. — Он умрет. Должен ли я уничтожить его немедленно?
— Друг Хокал сказал мне, что у вас есть медленный и более интересный способ избавляться от негодяев, чем посредством меча или пистолета. Расскажи мне об этом.
— Я имел в виду комнату с семью дверями, — пояснил Хокал. — Дело в том, что преступления этого человека велики. Он держал в плену великого онгйана и даже посмел угрожать его жизни.
— У нас нет смерти, равной его преступлению! — в ужасе воскликнул Сов. — Но сейчас я прикажу подготовить комнату с семью дверями, это действительно лучшее, что у нас есть.
— Опиши ее, опиши! — потребовал Муско. — На что она похожа? Что с ним произойдет? Какой смертью он умрет?
— Давайте не будем говорить об этом в присутствии пленника, — сказал Хокал, — если вы хотите, чтобы он полностью испытал на себе все ужасы комнаты с семью дверями.
— Да, да! Заприте его! — приказал Муско. — Поместите его в камеру.
Сов позвал пару солдат, которые отвели меня в одну из задних комнат и столкнули вниз — в темную камеру без окон. Затем они опустили тяжелый люк и оставили меня наедине с мрачными мыслями.


Комната с семью дверями! Это название завораживало меня. Я терялся в догадках: что ожидает меня там, какие неожиданные разновидности ужасной смерти? Быть может, она окажется не такой кошмарной, быть может, они просто хотят меня запугать ожиданием и предположениями?
Итак, вот каким должен был оказаться конец моей безумной попытки добраться до Марса! Мне придется умереть в одиночестве в этом отдаленном оплоте торизма в стране Нубол, которая значила для меня едва ли больше, чем пустой звук. И это при том, что на Венере так много можно было увидеть, а я увидел так мало!
Я припомнил все, что говорил мне Данус, все факты, известные мне о Венере, которые столь будоражили мое воображение — скупые истории, немногим больше, чем схематические фабулы, о холодной стране Карбол, где обитают странные дикие звери и еще более странные и дикие люди; о теплой стране Трабол, в пределах которой лежит и остров Вепайя, куда судьба направила ракету, в которой я проделал путь с Земли. Больше всего меня интересовала жаркая страна Страбол, так как я был уверен, что она соответствует экваториальным областям планеты и за ней лежат огромные неисследованные области, о существовании которых и не подозревают обитатели южного полушария — северная умеренная зона.
Одной из причин, по которой я захватил «Софал» и сделался капитаном пиратов, была надежда найти океанский проход на север к этой terra incognita. Какие странные расы, какие новые цивилизации мог я обнаружить там! И вот теперь положен конец не только этим надеждам, но и всей моей жизни вообще.
Я решил прекратить раздумья на эту тему. Продолжая размышлять в том же духе, легко было начать жалеть себя, а это ни к чему не ведет, только портит нервы.
У меня в закромах памяти хранилось достаточно приятных воспоминаний, которые я и призвал на помощь. Счастливые дни, которые я провел в Индии, пока был жив мой отец, англичанин по происхождению, давали богатую пищу для прекрасных воспоминаний. Я думал о старом Чанде Каби, моем наставнике, и обо всем, чему он меня учил помимо школьных книг. Не последней из этих наук была та жизненная философия, к которой я счел необходимым прибегнуть сейчас, оказавшись в самых крайних обстоятельствах. Это Чанд Каби научил меня использовать мой мозг на полную мощность его ресурсов и проектировать его через неограниченное расстояние на другой мозг, настроенный так, чтобы принимать его сообщения. Если бы я не обладал такими способностями, все сведения, добытые в результате моих необыкновенных приключений, умерли бы вместе со мной в комнате с семью дверями.
У меня были и другие приятные воспоминания, чтобы развеять мрак, окутывающий мое ближайшее будущее. Это была память о хороших и преданных друзьях, которых я обрел во время своего краткого пребывания на чужой планете. Я вспоминал Камлота, моего самого близкого друга на Венере, и «трех мушкетеров» с «Софала»: крестьянина Гамфора, солдата Кирона и раба Зога. Это были настоящие друзья!
И, наконец, самое приятное воспоминание из всех — Дуари. Она стоила всего того, чем я рисковал. Ее последние слова, обращенные ко мне, компенсировали, пожалуй, даже смерть.
Она сказала, что любит меня. Она, несравненная, недостижимая; она, надежда мира, дочь короля! Я едва мог поверить, что мой слух не обманул меня, ибо прежде, в тех немногих словах в мой адрес, до которых она снисходила, она старалась внушить мне, что не только не предназначена для таких, как я, но даже питает отвращение ко мне. Кто поймет женщин?!
Не знаю, как долго я оставался в этой темной дыре. Должно быть, несколько часов. Наконец я услышал шаги в комнате наверху. Затем люк в потолке моей темницы открылся и мне приказали выбраться наружу.
Несколько солдат отвели меня обратно в грязную приемную Сова, где я обнаружил его сидящим и беседующим с Муско, Вилором и Хокалом. Кувшин и стаканы, гармонично сочетающиеся с винно водочными парами, много сказали мне о способе, которым тористы оживляли разговор.
— Отведите его в комнату семи дверей, — приказал Сов моим конвоирам. Меня вывели на площадь. Четверо, которые приговорили меня к смерти, шли следом.
Вскоре солдаты свернули в узкую кривую улочку. Мы вышли на большую открытую площадь, в центре которой стояли несколько зданий. Одно из них представляло собой круглую башню, возвышающуюся над остальными и обнесенную высокой каменной стеной.
Через маленькие ворота мы вошли в крытый проход, эдакий угрюмый тоннель, в конце которого была прочная дверь. Один из солдат открыл ее ключом, взятым у Хокала. Затем солдаты отступили в сторону и я вошел в комнату в сопровождении Сова, Муско, Вилора и Хокала.
Мы оказались в круглом помещении, в стенах которого было семь одинаковых дверей, размещенных на одинаковых расстояниях, так что не было возможности отличить одну от другой.
В центре комнаты помещался круглый стол, на котором стояли семь сосудов, содержащих семь разновидностей еды и семь чаш, наполненных жидкостями. Над центром стола свисала веревка с петлей на конце, верхний конец которой терялся в тени, так как потолок был высоким, а комната слабо освещена.
Я страдал от жажды и был изнурен голодом, поэтому вид стола, который ломился от снеди, вызвал к жизни мои слабеющшие силы. Очевидно было, что если я и должен умереть, я все таки не умру голодным. В некоторых отношениях тористы могли быть жестокими и бессердечными, но они все же обладали каким то милосердием, иначе они бы не сервировали такой стол для приговоренного к смерти.
— Слушай внимательно! — презрительно обратился ко мне Сов. — Прислушайся к тому, что я буду говорить тебе.
Муско осматривал комнату, на толстых губах блуждала счастливая ухмылка.
— Сейчас мы оставим тебя одного, — продолжал Сов. — Если ты сумеешь бежать из этого здания, твоя жизнь спасена.
Как видишь, из этой комнаты ведут семь дверей, ни одна из них не имеет запора или засова. За каждой открывается коридор, идентичный тому, по которому мы попали сюда. Ты можешь открыть любую из этих дверей и войти в любой коридор. После того, как ты пройдешь в дверь, пружина закроет ее так, что ты не сможешь открыть ее с обратной стороны. Двери устроены таким образом, что из коридора не за что ухватиться, чтобы открыть или взломать их, — за исключением секретного механизма той двери, которая привела нас в эту комнату. За этой дверью — единственной! — лежит жизнь, за остальными — смерть.
В коридоре за второй дверью ты наступишь на скрытую пружину, и в тебя со всех сторон вонзятся длинные острые шипы. Они проткнут тебя насквозь и ты умрешь.
В третьем коридоре спусковой механизм подожжет газовый факел, и огонь пожрет тебя. В четвертом ты подвергнешься воздействию R лучей и мгновенно умрешь. В пятом на противоположном конце коридора откроется дверь и выпустит сарбана.
— Кто такой сарбан? — спросил я.
Сов изумленно посмотрел на меня.
— Ты знаешь это не хуже меня, — проворчал он.
— Я уже говорил вам, что прибыл из другого мира, — фыркнул я. — Я не знаю, что значит это слово.
— Не будет вреда, если мы ему скажем, — предложил Вилор. — Ибо если вдруг он действительно не знает, то некоторые из ужасов комнаты с семью дверями могут быть для него потеряны.
— Неплохая мысль, — вмешался Муско. — Опиши сарбана, друг Сов.
— Это ужасный зверь, — радостно пояснил Сов. — огромный и страшный зверь. Он весь покрыт жесткой шерстью, похожей на щетину. Шерсть — рыжевато красного цвета с белыми полосами по всей длине тела. Живот зверя синеватого оттенка. У него большие челюсти и страшные клыки, и он не ест ничего, кроме горячей кровавой плоти.


В этот миг наших ушей достиг ужасный рев, от которого, казалось, покачнулось здание.
— Это сарбан, — с усмешкой сказал Хокал. — Он не ел уже три дня, и он не только очень голоден, но еще и очень зол.
— А что лежит за шестой дверью? — спросил я.
— В коридоре за шестой дверью скрыты форсунки, которые обрызгают тебя сильной кислотой. Она попадет в глаза и выест их, она медленно пожрет твою плоть. Но ты умрешь не слишком быстро. У тебя будет достаточно времени, в течение которого ты сможешь раскаиваться в преступлениях, приведших тебя в комнату с семью дверями. Мне кажется, шестая дверь — самая неприятная из всех.
— По моему, худшая из них — седьмая, — заметил Хокал.
— Возможно, — признал Сов. — Смерть из за седьмой двери приходит дольше, и агония мысли тянется дольше. Когда ты наступишь на скрытую пружину в коридоре за седьмой дверью, стены начнут медленно сдвигаться к тебе. Их движение будет медленным, почти незаметным, но в конце концов они достигнут тебя и медленно раздавят.
— А зачем нужна эта петля над столом? — спросил я.
— В невозможности сделать выбор, за которой из дверей погибнуть; в попытке отыскать ту, что ведет к жизни, — пояснил Сов, — у тебя будет искушение покончить с собой. Для этого и предназначена петля. Но она остроумно подвешена на таком расстоянии над столом, что ты не сможешь сломать себе шею и умереть быстро. Ты сможешь только медленно удавиться.
— Похоже, что вы предприняли серьезные усилия, чтобы с удовольствием уничтожать врагов, — заметил я.
— Комната с семью дверями предназначена в первую очередь не для того, чтобы убивать, — пояснил Сов. — Она используется как средство обращать неверующих в торизм. Ты был бы удивлен, узнав, насколько она эффективна.
— Могу себе представить, — ответил я. — Ну а теперь, когда вы рассказали мне свою забавную историю, могу ли я утолить голод и жажду перед смертью?
— В свои последние часы в этом мире ты можешь поступать со всем, что находится в комнате, как тебе заблагорассудится. Но прежде чем ты приступишь к еде, я хочу предупредить тебя, что шесть из семи блюд на этом столе отравлены — все, за исключением одного. Прежде чем ты утолишь жажду, тебе, наверное, будет интересно узнать, что из семи изысканных напитков, искрящихся в этих семи сосудах, шесть отравлены. А теперь, убийца, мы оставляем тебя. Последний раз в жизни ты видишь товарищей по человечеству.
— Если в моей жизни не осталось ничего, кроме надежды еще раз посмотреть на вас, я с радостью окажусь в объятиях смерти.
Они покинули комнату все вместе, через единственную дверь, ведущую к жизни. Я не спускал взгляда с этой двери, чтобы хорошенько ее запомнить. И тут слабое освещение погасло.
Я быстро пересек комнату по прямой линии к тому месту, где, как я знал, должна была быть дверь, поскольку я стоял к ней лицом. Я улыбнулся про себя, думая, как глупо было с их стороны воображать, что я тотчас потеряю ориентацию, как только выключат свет. Если они мне не лгали, то я выберусь из комнаты почти так же быстро, как они, и потребую жизнь, которую они мне обещали.
С вытянутыми вперед руками я приближался к двери. Почему то я чувствовал головокружение. Мне было трудно удерживать равновесие.
Мои пальцы коснулись движущейся поверхности. Это была стена, которая почему то перемещалась под моими руками справа налево. Я ощутил, как под моими руками прошла дверь, затем еще одна и еще… Тогда я понял, что происходит. Пол, на котором я стоял, вращался. Я потерял дверь, ведущую к жизни.

2. Кольца ярости

Я замер, ошеломленный, на мгновение павший духом. Внезапно свет зажегся вновь. Я увидел стену и череду дверей, проходящую передо мной. Которая из них вела к жизни? Какую следовало выбрать?
Я чувствовал себя очень усталым и практически беспомощным. Меня терзали муки голода и жажды. Я подошел к столу в центре комнаты. Надо мной насмехались вино и молоко из семи чаш. Одна из семи была безобидной и быстро утолила бы изнуряющую меня жажду, которая превратилась почти что в пытку. Я осмотрел содержимое каждой чаши, тщательно обнюхав их. Среди них были две чаши с водой, содержимое одной из которых было слегка мутноватым. Я был уверен, что в ней, такой неприглядной с виду, и содержится неотравленная жидкость.
Я поднял эту чашу. Мое пересохшее горло умоляло сделать хотя бы один глоток. Я поднес чашу к губам, но тут меня одолели сомнения. Пока есть хотя бы один ничтожный шанс выжить, я не должен рисковать. Я решительно поставил чашу обратно на стол.
Бегло осмотрев комнату, я увидел в тени за столом, около стены, стул и кушетку. По крайней мере, если я не могу ни есть, ни пить, я могу отдохнуть и, быть может, поспать. Я не собирался оправдывать ожиданий моих тюремщиков так долго, сколько это возможно. С этой мыслью я подошел к кушетке.
Освещение в комнате было скверным. Однако его все же хватило, чтобы в тот миг, когда я уже собирался броситься на кушетку, различить, что ложе было покрыто острейшими металлическими шипами. Мои мечты о спокойном сне развеялись. Обследование стула показало, что он снабжен такими же колючками.
Какую подлинно дьявольскую жестокость обнаружили тористы в изобретении этой комнаты и ее приспособлений! В ней не было ничего, пригодного к употреблению, что не таило бы в себе смертельной опасности, за исключением пола. Я так устал, что растянулся во всю длину прямо на полу, который в этот момент казался мне роскошным ложем.
Его неудобство и жесткость становились все более заметными, но я был так утомлен, что пребывал на грани сна и почти задремал, когда почувствовал, как что то коснулось моей голой спины — что то холодное и влажное на ощупь.
Во мне тотчас зародилось подозрение, что это какая то новая дьявольская форма пытки. Я вскочил на ноги. На полу, извиваясь сползались ко мне, мельтешили змеи всех видов и размеров. Многие из них были омерзительными существами совершенно неземного вида: саблезубые змеи, рогатые змеи, ушастые змеи, змеи синего, красного, зеленого и пурпурного цвета. Они выползали из дыр внизу стены, расползались по полу, словно искали чего нибудь, что они могли бы употребить по назначению, то есть сожрать. В общем то, они искали меня.
Теперь даже пол, который я считал единственной оставшейся радостью, предал меня. Я запрыгнул на стол и уселся посреди отравленной пищи и питья, наблюдая за ужасными рептилиями, которые кишели внизу.
Внезапно я снова почувствовал сильное искушение попробовать еду, но на этот раз причины были посерьезнее голода. Я увидел в ней выход из безнадежности своего положения.
Каковы были мои шансы выжить? Мои тюремщики знали, помещая меня сюда, что мне никогда не выйти отсюда живым. Как глупо было надеяться на что то хорошее в таких обстоятельствах!
Я подумал о Дуари, но отогнал от себя эти мысли. Даже если каким то чудом я выберусь отсюда, каковы мои шансы снова увидеть ее? Я даже не имею понятия, в каком направлении лежит Вепайя, земля ее народа, куда Камлот, скорее всего, везет ее прямо сейчас.
Сразу после того, как меня взяли в плен, я питал слабую надежду, что Камлот высадит боевой отряд из экипажа «Софала», чтобы попытаться спасти меня. Но я давно уже отказался от этой надежды, так как знал, что первейшая его обязанность — служить Дуари, дочери его короля, и никакие соображения не помешают ему незамедлительно отправиться в обратный путь к Вепайе.
Пока я, погруженный в раздумья, наблюдал за змеями, в тишине, нарушаемой только противным шелестом и шипением, послышались слабые звуки, напоминающие женские крики. Я отстраненно подумал: интересно, какие еще ужасы происходят в этом страшном городе? Что бы это ни было, я не мог этого предотвратить; так что это меня мало волновало, особенно при виде внезапного интереса ко мне, возникшего у змей.


Одна из самых больших змей — гигантская ужасная тварь футов двадцати длиной — подняла голову на уровень стола и рассматривала меня своими немигающими глазами, лишенными век. Мне показалось, что я почти что могу прочесть смутные мысли, возникающие в тупом мозге рептилии, реагирующей на присутствие пищи.
Змея опустила голову на стол и медленно заскользила ко мне.
Я быстро осмотрел комнату в поисках какого либо выхода. Бесполезно. По периметру комнаты через равные промежутки располагались двери, теперь неподвижные. Пол перестал вращаться практически сразу после того, как включили свет. За одной из этих дверей, таких одинаковых внешне, лежит жизнь; за шестью другими — смерть. На полу между дверями и мной были змеи. Они расположились на полу неравномерно, оставались промежутки, по которым можно было быстро пробежать с риском наткнуться на змею разве что случайно. Но даже одна змея, если она окажется ядовитой, может оказаться для меня столь же смертельной, как и все они, вместе взятые. Кроме того, меня пугало полное незнание многочисленных разновидностей, представленных здесь.
Жуткая голова змеи, неотвратимо приближалась ко мне. До сих пор я не мог понять, каким образом она собирается напасть. Я не знал, атакует ли она меня ядовитыми клыками, попытается ли раздавить в сжимающихся кольцах тела, или просто схватит широко разинутыми челюстями, проглотит и переварит. В детстве я видел, как змеи переваривают лягушек и птиц… В любом случае, перспективы были далеко не самыми приятными.
Я бросил быстрый взгляд на двери. Стоит ли рискнуть всем в попытке испытать судьбу?
Отвратительная голова все приближалась. Я отвернулся от змеи, все таки решившись броситься к двери, путь к которой был относительно свободным.
Она была не хуже других, честное слово! У меня был только один шанс из семи, только одна попытка использовать этот шанс, и не было способа отличить одну дверь от другой. За каждой меня могла ожидать жизнь — или смерть. По крайней мере, один шанс все же был. Оставаться же там, где я находился сейчас, означало наверняка стать жертвой этой ужасной рептилии — шансов выиграть сражение с ней не было вовсе.
Удача всегда сопутствовала мне больше, чем другим, больше, чем можно рассчитывать. И сейчас что то подсказывало мне, что судьба влечет меня к той самой двери, за которой лежат жизнь и свобода. Так что я спрыгнул со стола с оптимизмом, почти уверенный в успехе, и бросился прочь от распахнувшейся пасти гигантской змеи по направлению к назначенной мне судьбой двери.
Но я не последовал бездумно совету интуиции. Сказано ведь — «На бога надейся, а сам не плошай». В моем случае эту поговорку можно было перефразировать так: «На бога надейся, а путь к отступлению держи открытым».
Я знал, что двери из круглой комнаты открываются наружу и, как только я пройду через одну из них, она закроется за мной. Возврата не будет. Как это предотвратить?


Все, что мне пришлось рассказывать так долго, заняло в действительности всего несколько секунд. Я быстро перебежал комнату, увернувшись от одной двух змей, попавшихся мне на пути. Но я все время отдавал себе отчет в том, что вокруг меня раздается отнюдь не ласковое шипение и неприятный свист, а змеи корчатся и извиваются, устремляясь следом за мной или наперехват.
Не знаю, что заставило меня прихватить шипастый стул, когда я пробегал мимо него. Эта мысль пришла ко мне откуда то из глубины подсознания. Быть может, я неосознанно надеялся использовать его, как оружие защиты. Но он послужил мне другим образом.
Когда ближайшие змеи почти нагнали меня, я добрался до двери. Теперь у меня не было времени для дальнейших размышлений. Я распахнул дверь и шагнул в мрачный коридор за ней. Он в точности походил на тот коридор, по которому меня привели в комнату семи дверей. Надежда вспыхнула у меня в груди с новой силой, но все же я заблокировал дверь шипастым стулом — я старался не плошать!
Я сделал всего несколько шагов, и кровь замерзла у меня в жилах от самого ужасного рева, какой я когда либо слышал. Во мраке перед собой я увидел два пылающих огненных глаза. Я открыл дверь пятого коридора, ведущего в логово сарбана!
Я не колебался. Я знал наверняка, что в темноте этой мрачной дыры меня ждала смерть. Причем она не ждала, она приближалась! Я повернулся и побежал обратно, навстречу опасностям, которые уже казались меньшими! Подумаешь, несколько полудохлых змеек! Пробегая в дверной проем, я попытался выдернуть стул и захлопнуть дверь перед мордой дикого зверя, который преследовал меня. Но что то не сложиллось. Дверь, приводимая в движение сильной пружиной, закрылась слишком быстро, раньше, чем я успел убрать с дороги стул. К тому же, она прижала его так сильно, что я не смог его вытащить. Там он и остался, придерживая дверь полуоткрытой.
Мне приходилось попадать в серьезные переделки, но в такую — никогда. Передо мной были змеи, самая крупная из них поджидала меня на столе с неслыханным аппетитом. Позади был грозно рыкающий сарбан.
Справа от двери змей было немного меньше. Перепрыгивая через них, шипящих и бросающихся на меня, я очутился возле стола в тот самый миг, когда сарбан ворвался в комнату.
Змея качнулась мне навстречу, я оббежал вокруг стола и запрыгнул на него с противоположной стороны. Какой бы бесполезной и глупой не была эта затея, иного выбора у меня не оставалось. Когда я уже стоял на столе среди блюд и чаш с отравленной пищей и питьем и обернулся взглянуть в глаза своей судьбе, то увидел, что жалкий одинокий шанс выжить все еще сражается из последних сил за мою удачу.
На середине дороги между дверью и столом сарбан — ревущий, рыкающий, воинственный монстр — был осажден змеями. Он фыркал, наносил удары, раздирая их на куски, но они продолжали нападать, шипели, бросались, оплетались вокруг него. Их тела, разорванные пополам, оторванные головы все еще пытались добраться до него, и со всех сторон комнаты ползли десять змей взамен каждой уничтоженной.


Над всеми возвышалась, массивная и угрожающая, гигантская рептилия, которая забыла обо мне, увидев нового врага и новую пищу. Сарбан, казалось, понимал, что эта тварь представляет собой достойного противника. Меньших змей он разбрасывал с раздраженным презрением, но к большой всегда был обращен мордой и направлял на нее самые злобные атаки. Но чего они стоили? Да ничего.
Со скоростью молнии стальные извилистые кольца стремительно свивались и развивались, избегая ударов, как опытный боксер. В каждое открывшееся место змея ударяла со страшной силой, глубоко вонзая клыки в окровавленную плоть сарбана.
Рев и вой хищника смешивались с шипением рептилий, создавая, наверное, самый ужасный шум, какой только может вообразить себе человек. По крайней мере, так казалось мне, запертому в кошмарной комнате, заполненной ужасными орудиями смерти.
Кто победит в этой битве титанов? И какая мне разница, в чей желудок я в результате попаду? И все же я не мог смотреть на схватку без волнения и интереса.
Это был кровавый поединок, но вся пролитая кровь принадлежала сарбану и меньшим змеям. Огромная тварь, которая выигрывала в этой дуэли (так что у нее было больше шансов пообедать мной после боя), пока была невредима. Как ей удавалось перемещать свое громадное туловище достаточно быстро, чтобы избегать диких бросков сарбана, я не в силах понять. Хотя, возможно, объяснение заключается в том, что она обычно встречала бросок ужасным ударом головы, который отбрасывал сарбана назад наполовину оглушенным и с новой раной.
Вот сарбан прекратил нападать и стал отступать назад. Я смотрел, как, подобно челноку ткача, движется голова огромной змеи, следуя за всеми движениями противника. Маленькие змеи обвились вокруг сарбана; он, казалось, не замечал их. Затем внезапно он развернулся кругом и устремился ко входу в коридор, ведущий к его логову.
Этого, очевидно, и ждала змея. Она лежала, наполовину свернувшись в кольца, на том же месте, где дралась. Теперь она взвилась в воздух, как гигантская, внезапно отпущенная пружина. С такой быстротой, что я едва уследил за ее действиями, она обернулась дюжиной колец вокруг тела сарбана, подняла разинутую пасть сзади над загривком зверя и ударила!
Ужасный вой вырвался из пасти хищника, но кольца сдавили его, и он затих.
Я вздохнул с облегчением, подумав, что целого сарбана надолго хватит, чтобы удовлетворить голод этой двадцатифутовой змеи и отвлечь ее внимание от других возможных источников пищи. Пока я строил эти прогнозы, могучая победительница развила свои кольца и медленно повернула голову в мою сторону.
Я завороженно смотрел некоторое время в эти холодные глаза, лишенные век, затем к своему неописуемому ужасу увидел, как тварь медленно заскользила к столу. Она двигалась не стремительно, как в схватке, а очень медленно. В этом движении была неотвратимость, предначертанная окончательность, почти парализовавшая меня.
Я смотрел, как змея снова поднимает голову на уровень стола. Я смотрел, как голова скользит ко мне между блюдами. Я больше не мог вынести этого измывательства над моей беспомощностью и безоружностью. Я повернулся и бросился бежать — неважно куда, хоть куда нибудь, хоть на противоположную сторону комнаты, лишь бы избежать на мгновение холодного мерцания этих гибельных глаз.

3. Петля

В следующую секунду я снова услышал далекий женский крик, а лица моего коснулась петля, свисающая со стропил, которые терялись в густой тени.
Крик, как и прежде, не произвел на меня особого впечатления, но петля породила совершенно новую мысль — между прочим, совершенно не ту мысль, для порождения которой она была здесь повешена. Петля предлагала способ кратковременного бегства от змей, и я не замедлил им воспользоваться.
В тот момент, когда я прыгнул вверх и схватился за веревку выше петли, я почувствовал, как морда змеи коснулась моей босой ноги. Снизу раздалось громкое яростное шипение. А я, перехватывая веревку то одной, то другой рукой, взбирался наверх, в мрачную тень, где надеялся найти хотя бы временное убежище.
Верхний конец веревки был привязан к металлическому болту с отверстием, закрепленному в большой балке. Я взобрался на эту балку и посмотрел вниз. Могучая змея шипела и извивалась подо мной. Она подняла вверх треть своего туловища и пыталась обвиться вокруг свисающей веревки, чтобы последовать за мной наверх. Я отскочил в сторону.
Честно говоря, я сомневался, что змея такой толщины и веса способна взобраться по столь ненадежной и тонкой веревке. Однако, не желая рисковать, я поднял веревку вверх и намотал ее на балку. По крайней мере на ближайшее время я был в безопасности и вздохнул с облегчением. Затем я осмотрелся.
Тень была густой и почти непроницаемой для взгляда, но все же у меня сложилось впечатление, что потолок комнаты находится очень высоко надо мной. Я стоял на скрещивающихся балках; таких балок было много, они пересекали всю комнату в разных направлениях. Я решил исследовать второй этаж западни с семью дверями.
Стоя во весь рост на балке, я осторожно продвигался к стене. У конца балки я обнаружил узкий карниз, который примыкал к стене и, очевидно, тянулся вокруг комнаты. Он был двух футов шириной и не имел перил. Похоже, это было что то вроде строительных лесов, оставленных рабочими, которые сооружали здание.
Я отправился в разведывательный рейд по этому карнизу, осторожно пробуя перед собой каждую доску, прежде чем стать на нее, и придерживаясь за стену. Когда я ступил на карниз, я вновь услышал вопль, который уже дважды привлекал мое внимание. Но я все еще гораздо больше интересовался своими собственными неприятностями, чем неприятностями неизвестной мне женщины.
Мгновением позже мои пальцы нащупали нечто, что окончательно вытеснило из моих мозгов все мысли о кричавшей женщине. На ощупь это была рама двери — или окна. Обеими руками я ощупал свою находку. Да, это была дверь! Узкая дверь примерно шести футов высотой.
Я нащупал дверные петли. Поискал щеколду — нашел! Я осторожно пошевелил ее и почувствовал, как дверь слегка поддается в мою сторону.
Что лежит за ней? Какие нибудь новые, дьявольски хитро придуманные разновидности смерти или пыток? Быть может. А, может быть, свобода. Я не мог узнать этого раньше, чем отворю врата тайны.
Я колебался, но недолго. Медленно потянул дверь на себя, внимательно глядя в расширяющуюся щель. На меня повеяло дыханием ночного ветра. Я увидел слабое свечение венерианской ночи.
Могло ли оказаться, что со всей своей хитростью тористы просмотрели этот путь побега из смертельной комнаты? Я едва мог поверить в это, но единственное, что мне оставалось делать — это перешагнуть порог и рискнуть встретить то, что там окажется.
Я открыл дверь и вышел наружу — на кольцевой балкон, идущий вокруг башни. Балкон был пуст, насколько я мог разглядеть в сумеречном свете — во всяком случае, в той части, которая была доступна моему взгляду.
На внешнем крае балкона был низкий парапет, за которым я скорчился, знакомясь с новой ситуацией. По видимому, мне не угрожала никакая новая опасность, но я все время оставался начеку. Я осторожно продвигался вперед, когда крик снова прорезал тишину ночи. На этот раз он показался мне весьма близким. Раньше стены башни, в которой я был заключен, заглушали его.


Я двигался в направлении звука, продолжая свой путь. Я искал способ спуститься вниз, на землю, а вовсе не прекрасную незнакомку, которую следовало вызволять из беды. Боюсь, что в этот момент я был бездушным эгоистом, далеким от рыцарства. И по правде сказать, меня сейчас ничуть не тронуло бы, если бы я узнал, что все до одного жители Капдора находятся в смертельной опасности — и мужчины, и женщины.
Продвигаясь по балкону вокруг башни, я добрался до такого места, откуда увидел другое здание, расположенное всего в нескольких ярдах от башни. В тот же миг я увидел нечто, что в высшей степени меня заинтересовало и даже обнадежило. Это был узкий мостик, переброшенный с балкона, на котором я стоял, на балкон соседнего здания.
Одновременно возобновились крики. Похоже, они доносились изнутри здания, которое я только что обнаружил. Однако перебраться по мостику меня манили вовсе не крики, а надежда найти там путь, ведущий вниз, на землю.
Быстро перейдя на противоположный балкон, я добрался по нему до ближайшего угла. Завернув за угол, я увидел свет, падающий из окон, расположенных на том же этаже.
Сначала я хотел было повернуть назад — если я решусь пройти мимо окон, меня могут заметить. Но снова послышался крик, и на этот раз он был таким близким, что я понял — кричат в той же комнате, из окон которой падает свет.
В крике слышалась такая безнадежность, такой ужас, что я больше не мог оставаться равнодушным. Отбросив осторожность, я подошел к ближайшему окну.
Окно было распахнуто настежь. В комнате я увидел женщину, отчаянно сопротивлявшуюся мужчине. Тот прижимал ее к кушетке и колол острым кинжалом. Собирался ли он убить ее, или нет, было неясно — казалось, в настоящий момент его единственной целью была пытка.
Мужчина находился спиной ко мне, и его тело скрывало лицо женщины. Но когда он колол ее и она кричала, мужчина смеялся кошмарным злорадным смехом. Я сразу понял, что он из себя представляет — один из тех психопатов, что черпают удовольствие от причинения боли объекту своей маниакальной страсти.
Я увидел, как он нагнулся поцеловать ее, и в этот момент она ударила его по лицу. Он отвернул голову, чтобы избежать удара, продемонстрировав мне свой профиль. Я узнал его. Это был онгйан Муско.
Должно быть, отклонившись, он частично ослабил хватку, и девушка приподнялась с кушетки, пытаясь вырваться. При этом она обратила лицо в мою сторону, и кровь застыла у меня в жилах от ужаса и ярости. Это была Дуари!


Одним прыжком я перемахнул через подоконник и бросился на Муско. Схватив его за плечо, я рванул что было силы. Когда он увидел мое лицо, то завопил в испуге и отшатнулся, вытаскивая пистолет из кобуры. Я мгновенно перехватил его руку и направил оружие дулом в потолок. Муско опрокинулся назад на кушетку, увлекая меня за собой, и мы оба свалились на Дуари.
Хватаясь за пистолет, Муско выронил кинжал. Теперь же я вырвал у него пистолет и отбросил прочь, а мои пальцы потянулись к его горлу.
Он был крупным, толстым человеком, не лишенным силы. А страх смерти, казалось, увеличил мощь его мускулов. Он дрался с отчаянием обреченного.
Я стащил его с кушетки, чтобы случайно не причинить вреда Дуари, и мы покатились по полу. Каждый старался задушить другого. Муско попытался позвать на помощь, и я удвоил усилия, чтобы лишить его воздуха прежде, чем стоны и хрипы приведут сюда кого нибудь из его приятелей.
Он фыркал мне в лицо, как дикий зверь, мычал, старался то ударить меня в лицо, то задушить. Мои силы были на исходе — эта толстая тварь небось не голодала последние дни, не металась между змеями и сарбаном, а пожалуй, и выспалась! Я понял, что быстро слабею, в то время, как Муско, похоже, очнулся и набирает силу.
Я понял, что если не хочу оказаться побежденным и потерять Дуари, то должен победить своего противника немедленно. Отпрянув от него, чтобы было больше места размахнуться для удара, я врезал ему кулаком в жирную харю изо всех оставшихся сил.
Он на мгновение поник, и в этот миг мои пальцы сомкнулись на его горле. Он извивался, боролся и наносил мне страшные удары. Но хоть я и был наполовину оглушен, и все плыло у меня перед глазами, я продолжал сжимать его горло, пока наконец он не забился в конвульсиях, а потом его тело расслабилось и обмякло.
Если существует классический образ покойника, то Муско выглядел именно так. Я встал и повернулся к Дуари, которая сжалась в комок на кровати. С момента моего появления она еще не издала ни звука.
— Ты! — прошептала она. — Не может быть!
— И все таки это я, — убедительно сказал я.
Когда я направился к ней, она медленно поднялась с кушетки и стала лицом ко мне. Я раскрыл объятия, намереваясь прижать ее к себе. Он сделала шаг вперед и протянула ко мне руки. Затем остановилась в замешательстве.
— Нет! — воскликнула она. — Нельзя. Это ошибка.
— Но ты сказала, что любишь меня, и ты знаешь, что я тебя люблю, — сказал я изумленно.
— Я ошиблась, — сказала она. — Я не люблю тебя. Страх, благодарность, сочувствие, нервы, расстроенные всем, что я пережила, привели к тому, что я произнесла то, чего не… не имела в виду.
Я вдруг почувствовал холод, усталость и безнадежность. Все мои надежды на счастье были разбиты. Я отвернулся от нее. Мне стало безразлично, что со мной будет. Но это настроение владело мной лишь краткий миг. Неважно, любит она меня или нет, мой долг был мне кристально ясен. Я должен вывести ее из Капдора, из лап тористов. И, если это возможно, вернуть ее отцу, Минтепу, королю Вепайи.
Я подошел к окну и прислушался. Насколько я мог судить, крики Муско не привлекли внимания. Никто не шел к нам. И правда, если они не явились на крики Дуари, с чего бы их интересовали крики Муско? Я понял, что появление постороннего здесь и сейчас маловероятно.
Я вернулся к телу Муско и снял с него пояс с мечом. У покойника так и не появилось возможности обнажить меч против меня. Затем я забрал его кинжал и пистолет. Теперь я чувствовал себя гораздо лучше и уверенней. Странно, как оружие влияет даже на того, кто не привык носить его. А я до своего прибытия на Венеру редко держал в руках какое либо оружие, кроме фехтовальных клинков — если вообще когда либо держал.


Я потратил некоторое время на то, чтобы осмотреть комнату — на случай, если там найдется что нибудь еще полезное или ценное для нашей попытки обрести свободу. Комната была довольно большая. Ее пытались обставить красиво, но результат стал памятником дурному вкусу. Она была отвратительна.
В дальнем углу, однако, нашлось нечто, вызвавшее у меня самый живой интерес и безоговорочное одобрение. Это был стол, заставленный едой.
Я обернулся к Дуари.
— Я намерен вывести тебя из Нубола. Я также попытаюсь доставить тебя в Вепайю. Возможно, мне не удастся это сделать, но я приложу все свои силы. Поверишь ли ты мне и пойдешь ли со мной?
— Как ты можешь сомневаться в этом? — ответила она. — Если ты успешно вернешь меня на Вепайю, тебе хорошо отплатят наградами и почестями. Ты будешь осыпан золотом, награжден отменным оружием и займешь почетное место за столом джонга.
Ее слова разозлили меня, и я был готов наговорить ей гадостей, но не стал этого делать. Что толку? Я снова переключил свое внимание на стол.
— Я начал говорить, — продолжал я, — что постараюсь спасти тебя, но я не могу заниматься этим на пустой желудок. Я собираюсь поесть, прежде чем мы покинем эту комнату. Ты присоединишься ко мне?
— Нам понадобятся силы, — ответила она. — Я не голодна, но разумнее будет, если мы оба поедим. Муско приказал, чтобы мне принесли эту еду, но я не могла есть в его присутствии.
Я повернулся и подошел к столу. Она присоединилась ко мне, и мы молча поели.
Мне хотелось узнать, каким образом Дуари оказалась в тористском городе Капдоре, но ее жестокая и непонятная манера обращаться со мной привела к тому, что я не решался проявлять какой бы то ни было дальнейший интерес к ней. Однако теперь я понимал, каким ребяческим было мое к ней отношение — как глупо с моей стороны было не понимать, что строгость и уединение ее предыдущей жизни, возможно, были причиной ее теперешней испуганной и сдержанной манеры поведения. И я попросил ее рассказать все, что случилось с того момента, как я отправил ангана с ней на «Софал» и до тех пор, как я обнаружил ее в лапах Муско.
— Рассказывать немного, — ответила она. — Помнишь, как боялся анган возвращаться на корабль, потому что считал, что его накажут за участие в моем похищении? Они очень примитивные создания, их плохо развитые мозги реагируют только на самые простые раздражители — жажду, голод, страх.
Когда мы были уже почти над палубой «Софала», анган заколебался и повернул обратно к берегу. Я спросила, что он делает, почему он не продолжает полет и не опустит меня на борт корабля. Он ответил, что боится. Он сказал, что его убьют, потому что он помогал украсть меня.
Я пообещала, что защищу его, и никто не причинит ему вреда, но он мне не поверил. Он ответил, что тористы, которые были его хозяевами изначально, наградят его, если он вернет меня им. Это он знал наверняка, тогда как за то, что Камлот не прикажет убить его, могла поручиться только я, женщина. Он сомневался, что я имею влияние на Камлота.
Я умоляла его и угрожала ему; безрезультатно. Он прилетел прямиком в этот ужасный город и отдал меня в руки тористов. Когда Муско узнал, что меня принесли сюда, он воспользовался своей властью и заявил, что я принадлежу ему. Остальное тебе известно.
— А теперь, — сказал я, — мы должны найти способ выбраться из Капдора и вернуться на берег. Возможно, Камлот высадил отряд для наших поисков.
— Из Капдора нелегко будет бежать, — напомнила мне Дуари. — Когда анган нес меня сюда, я видела высокие стены и сотни стражников. Мы мало на что можем надеяться.

4. «Открыть ворота!»

— Прежде всего мы должны выбраться из этого здания, — сказал я. — Запомнила ли ты какие нибудь детали, когда тебя вели в эту комнату?
— Да. Сразу за входом в здание начинается длинный узкий коридор, ведущий прямо к лестнице, которая идет на второй этаж и выходит на него в задней части здания. С каждой стороны коридора открываются двери в несколько комнат. В двух передних комнатах были люди, но я не знаю ничего про другие комнаты, так как двери в них были закрыты.
— Нам придется все это выяснить. Если мы услышим внизу звуки, то будем ждать, пока все не заснут. Я сейчас собираюсь выйти на балкон и посмотреть, нет ли более безопасного пути вниз.
Когда я подошел к окну, то обнаружил, что начался дождь. Я крался по балкону вдоль стены дома, пока не смог посмотреть вниз, на улицу под ним. Ни одного признака жизни; похоже, что дождь разогнал всех по домам. Я с трудом различал контуры городской стены в конце улицы. Все вокруг было слабо освещено тем странным ночным светом, который изумлял меня с первых дней пребывания на Амтор. Не было ни пристроенной, ни приставной лестницы, ведущей с балкона на землю. Единственным способом спуститься оставалась внутренняя лестница.
Я вернулся к Дуари.
— Пойдем, — сказал я. — Сейчас самое подходящее время попытаться выбраться из здания, да, пожалуй, и из города.
— Погоди! — воскликнула она. — У меня мысль. Мне только что вспомнилось кое что из обычаев тористов, о чем я слышала на борту «Софала». Муско — онгйан.
— Был онгйаном, — поправил я ее, так как считал его мертвым.
— Это несущественно. Дело в том, что он был одним из правителей так называемой Свободной Земли Торы. Его власть, особенно здесь, где нет других членов олигархии, абсолютна. Но его не знал в лицо никто из уроженцев Капдора. Что служило доказательством его высокого положения?
— Не знаю, — признал я.
— Я думаю, что ты найдешь на указательном пальце его правой руки большое кольцо, которое является символом его ранга.
— Ты думаешь, что мы можем воспользоваться этим кольцом, чтобы миновать стражей?
— Быть может, — ответила Дуари.
— Но не очень то вероятно, — пробормотал я. — Самый дикий полет фантазии никого не заставит принять меня за Муско — если только я не льщу своему самолюбию.
Слабая улыбка коснулась губ Дуари.
— Я думаю, что тебе нет необходимости выглядеть, как он, — пояснила она. — Эти люди крайне невежественны. Скорее всего, только несколько рядовых солдат видели Муско, когда он прибыл. Сейчас на страже стоят другие люди. Более того, сейчас ночь. Темнота и дождь сводят к минимуму опасность того, что ты, хоть и самозванец, будешь раскрыт.
— Стоит попробовать, — согласился я и, подойдя к телу Муско, нашел кольцо и снял с его пальца. Оно было велико на меня, у онгйана были чересчур толстые пальцы. Но если кто то был достаточно глуп, чтобы принять меня за онгйана, он не мог заметить такое незначительное несоответствие, как плохо подогнанное кольцо.
Мы с Дуари потихоньку выбрались из комнаты к началу лестницы и там остановились, прислушиваясь. Внизу было совершенно темно, но мы слышали голоса — приглушенные, как будто они доносились из за закрытой двери. Медленно, крадучись, мы спустились по лестнице. Я чувствовал тепло тела девушки, когда она касалась меня, и меня терзало страстное желание схватить ее в объятия и прижать к себе. Но я продолжал спускаться по лестнице, спокойный и владеющий собой, как будто меня и не пожирал адский внутренний огонь.


Мы добрались до длинного коридора и прошли уже около половины расстояния до двери, ведущей на улицу. У меня прибавилось оптимизма. Неожиданно дверь в дальнем конце коридора отворилась, и проход залил свет, падающий из комнаты. Я увидел фигуру человека, стоящего на пороге. Он остановился и разговаривал с кем то внутри комнаты, которую вот вот намеревался покинуть. В следующий миг он мог оказаться в коридоре.
Рядом с моим локтем была дверь. Я в высшей степени осторожно пошевелил щеколду и открыл дверь. Комната за ней была погружена в темноту, но был там кто то, или нет, я не мог сказать. Перешагнув порог, я втянул Дуари за собой и неплотно прикрыл дверь. Затем замер у щели, смотря и слушая.
Я услышал, как человек, стоявший на пороге соседней комнаты, сказал:
— До завтра, друзья. Спокойного сна.
Затем дверь захлопнулась, и коридор снова погрузился во тьму.
Теперь я услышал шаги, они приближались, потом вдруг затихли. Казалось, идущий замер перед дверью, за которой находился я, но скорее всего, это была игра моего воображения. Шаги снова зазвучали, удаляясь, я слышал, как идущий поднимается по лестнице.
Меня посетила новая мысль, вызвавшая прилив страха. Что, если этот человек войдет в комнату, где лежит мертвое тело Муско? Он поднимет тревогу. Я понял, что теперь необходимо действовать без промедления.
— Быстрей, Дуари! — шепнул я. Мы вместе выскользнули в коридор и почти бегом направились к передней двери здания.
Мгновением позже мы были на улице. Мелкий моросящий дождик перешел в ливень. Уже на расстоянии нескольких ярдов предметы становились неразличимыми, и я был благодарен дождю за это.
Мы поспешили вдоль улицы по направлению к стене и воротам. Мы никого не встретили, никого не видели. Дождь становился все сильнее.
— Что ты собираешься сказать стражу? — спросила Дуари.
— Не знаю, — честно ответил я.
— У него возникнут серьезные подозрения, если ты будешь говорить неубедительно, потому что у онгйана нет причин покидать безопасный, окруженный стенами город в такую мерзкую ночь и отправляться наружу без сопровождения, в эти полные опасностей земли, где бродят дикие звери и дикие люди.
— Я найду способ убедить стража, — сказал я. — У нас нет другого выхода.
Дуари ничего не ответила, и мы продолжали путь к воротам. Они были недалеко от дома, из которого мы бежали, и вскоре выросли перед нами из за пелены дождя.
Страж, укрывшийся от дождя в нише стены, заметил нас и потребовал ответить, что мы здесь делаем в такой час и в такую погоду. Он был не очень заинтересован, потому что не знал, что мы хотим пройти в ворота. Я думаю, он предположил, что мы — пара горожан, проходящих мимо по дороге домой.
— Сов здесь? — спросил я.
— Здесь ли Сов! — пораженно воскликнул он. — Что делал бы Сов здесь в такую погоду?
— Он должен был встретиться здесь со мной в это время, — сказал я. — Я приказал ему быть здесь.
— Ты приказал Сову быть здесь! — засмеялся страж. — Кто ты такой, чтобы приказывать Сову?
— Я онгйан Муско, — ответил я.


Человек посмотрел на меня в изумлении.
— Я не знаю, где Сов, — сказал он. Как мне показалось, слегка угрюмо.
— Ладно, это неважно, — сказал я. — Он скоро будет здесь. Пока открой ворота, потому что мы хотим отправиться сразу, как только он придет.
— Я не могу открыть ворота без приказа Сова, — ответил страж.
— Ты отказываешься повиноваться онгйану? — вскричал я самым изумленным тоном, на который был способен.
— Я никогда прежде не видел тебя, — отразил он мой выпад. — Откуда я знаю, что ты онгйан?
Я вытянул вперед руку с кольцом Муско на указательном пальце.
— Ты знаешь, что это такое? — вопросил я.
Он внимательно рассмотрел кольцо.
— Да, онгйан, — сказал он с трепетом. — Я знаю.
— Тогда открывай ворота, да пошевеливайся, — фыркнул я.
— Давайте подождем прихода Сова, — предложил он. — У нас будет еще достаточно времени.
— Нельзя терять времени, парень. Открывай, как я велел. Только что бежал вепайянский пленник. Сов и я отправляемся с отрядом бойцов на поиски.
Упрямый страж все еще колебался. Со стороны, откуда мы пришли, раздались громкие крики. Я решил, что человек, миновавший нас в коридоре, нашел тело Муско и поднял тревогу.
Мы слышали топот бегущих людей. Нельзя было терять ни минуты.
— Это Сов с поисковым отрядом! — воскликнул я. — Открой же ворота, идиот, или тебе не поздоровится!
Я выхватил меч, намереваясь проткнуть его, если он не подчинится.
Когда он в конце концов подчинился, я уже слышал возбужденные голоса приближающихся людей. Я еще не мог их видеть из за дождя, но когда ворота наконец открылись, я бросил последний взгляд и различил сквозь мглу приближающиеся фигуры.
Схватив Дуари за руку, я бросился в ворота. Страж все еще был исполнен подозрений и хотел остановить нас. Но он ни в чем не был уверен.
— Скажи, чтобы Сов поторопился, — сказал я, и прежде чем стражник набрался отваги раскрыть рот, Дуари и я поспешили наружу, в темноту. Он потерял нас из виду в пелене дождя.
Я собирался добраться до берега и идти вдоль него, пока не рассветет. Тогда — я надеялся и молился, чтобы это было так — мы увидим «Софал» и придумаем способ послать сигнал на корабль.
Мы шли сквозь темноту и дождь всю эту ужасную ночь. До нашего слуха не донеслось ни одного звука, свидельствовавшего о преследовании. Но мы не вышли и к океану.
Уже почти на рассвете дождь прекратился. Когда полностью рассвело, мы с нетерпением осмотрелись, желая увидеть море. Но повсюду, где мы искали взглядом воду, только низкие холмы, равнина, поросшая редкими деревьями, да лес на горизонте вознаграждали наши утомленные глаза.
— Где море? — спросила Дуари.
— Не знаю, — признался я.
Только на восходе и на закате солнца в течение нескольких минут можно различить стороны света на Венере. В другое время направление солнца слабо указывается слегка усиленным свечением над восточным или западным горизонтом.
Сейчас солнце всходило слева от нас, тогда как должно было всходить справа, если бы мы шли в том направлении, где, как я считал, находится океан.
Сердце мое упало. Я понял, что мы потеряли дорогу.

5. Каннибалы

Дуари, которая внимательно наблюдала за выражением моего лица, должно быть, поняла правду по моему отчаянию.
— Ты не знаешь, в какой стороне море? — спросила она.
Я покачал головой.
— Не знаю.
— Значит, мы потерялись?
— Боюсь, что так. Прости, Дуари. Я был так уверен, что мы найдем «Софал» и ты скоро будешь вне опасности! Во всем виноват я, мои глупость и невежество.
— Не говори так. В темноте прошлой ночи никто не смог бы угадать, в каком направлении он идет. Может быть, мы еще найдем море.
— Даже если найдем, боюсь, будет слишком поздно, чтобы обеспечить твою безопасность.
— Что ты имеешь в виду — «Софал» уйдет? — спросила она.
— Есть и такая опасность, разумеется. Но больше всего я боюсь снова попасть в плен к тористам. Они наверняка будут обыскивать берег поблизости от того места, где они обнаружили нас вчера. Они не настолько глупы, чтобы не догадаться, что мы постараемся добраться до «Софала».
— Если нам удастся выйти к океану, мы можем спрятаться от них, — предложила она, — пока им не надоест нас искать и они не вернутся в Капдор. Тогда, если «Софал» все еще будет поблизости, нам все таки, может быть, удастся спастись.
— А если его не будет, тогда что? — просил я. — Ты знаешь что нибудь о Нуболе? Есть ли возможность найти в этой земле какой нибудь дружественный народ, который поможет нам вернуться в Вепайю?
Она покачала головой.
— Я почти ничего не знаю о Нуболе, — ответила она, — но то немногое, что мне известно, звучит плохо. Это малонаселенная земля, которая простирается (как считают) далеко в Страбол, жаркую страну, где люди не могут жить. Здесь полно диких зверей и человеческих племен. Вдоль побережья разбросаны поселения, но большинство их было захвачено или уничтожено тористами. Те, которые не попали под власть тористов, для нас столь же опасны, потому что их обитатели воспримут любого незнакомца как врага.
— Перспектива невеселая, — признал я, — но мы не сдадимся. Мы найдем способ спастись.
— Если кто то и может это сделать, я уверена, что это ты, — сказала она.
Похвала Дуари обрадовала меня. За все время нашего знакомства она сказала мне, не считая этой, только одну приятную фразу, но впоследствии отреклась от своих слов.
— Я смог бы творить чудеса, если бы ты только любила меня, Дуари.
Она высокомерно выпрямилась.
— Я запрещаю тебе говорить об этом, — сказала она.
— За что ты ненавидишь меня, Дуари, меня, который всегда нес тебе только любовь? — вопросил я.
— Я не чувствую к тебе ненависти, — ответила она, — но ты не должен говорить о любви дочери джонга. Быть может, нам придется находиться вместе много времени, и ты должен усвоить, что я не должна слушать слов любви ни от одного мужчины. Любые наши разговоры — это грех, но обстоятельства делают невозможным поступать иначе.
До того, как меня выкрали из дома джонга, ко мне никогда не обращался никто, за исключением членов моей собственной семьи, а также нескольких верных привилегированных слуг моего отца. Пока мне не исполнится двадцати лет, для меня грешно, а для любого человека — преступно пренебрегать этим древним законом королевских семей Амтор.
— Ты забываешь, — напомнил я ей, — что один мужчина все таки обращался к тебе в доме твоего отца.
— Один бесстыдный негодяй, — сказала она, — которого следовало казнить за наглость.
— Однако ты не донесла на меня.
— Что сделало меня виноватой не меньше твоего, — ответила она, покраснев. — Это постыдная тайна, которая будет терзать меня до самой смерти.
— Сияющее воспоминание, которое всегда будет питать мои надежды, — сказал я.
— Фальшивые надежды, с которыми тебе лучше всего распроститься. Зачем ты напоминаешь мне об этом дне?! Когда я вспоминаю о нем, я тебя ненавижу. А мне не хочется ненавидеть тебя.
— Это уже кое что, — заметил я.
— Твоя наглость и твои надежды питаются скудной пищей.
— Ты мне напомнила, что неплохо бы найти какой нибудь еды и для наших тел.
— В лесу может найтись добыча, — предположила она, указывая на деревья, к которым мы направлялись.
— Посмотрим, — сказал я. — А потом вернемся и поищем неуловимое море.


Венерианский лес — это великолепное зрелище. Сама листва бледна, преимущественно от бледнолиловой до фиолетовой, но стволы деревьев великолепны. Они окрашены в яркие цвета и часто бывают такими блестящими, как будто их отлакировали.
Лес, к которому мы приближались, состоял из совсем небольших деревьев, высотой всего от двух до трех сотен футов, диаметром от двадцати до тридцати футов. Здесь не было колоссов острова Вепайи, которые вздымали вершины на высоту пять тысяч футов и больше, проникая в вечный внутренний облачный слой планеты.
Чаща была освещена таинственным венерианским сиянием, так что, в отличие от земного леса в пасмурный день, здесь отнюдь не было темно или мрачно. Однако в зрелище этом все же было нечто зловещее. Я не могу объяснить, что именно и почему.
— Мне не нравится это место, — сказала Дуари, слегка дрожа. — Здесь нет ни следа зверя, ни птичьего пения.
— Быть может, мы испугали их, — предположил я.
— Не думаю. Больше похоже на то, что в лесу таится что то другое, испугавшее их.
Я пожал плечами.
— Все равно нам нужна еда, — напомнил я, и мы продолжали углубляться в угрожающий, и в то же время великолепный лес, который напоминал мне прекрасную, но в то же время коварную женщину.
Несколько раз мне казалось, что я вижу намек на движение меж стволов удаленных деревьев, но когда мы подходили ближе, там ничего не было. Так мы продвигались вперед, все глубже и глубже. По мере нашего продвижения чувство неминуемой грозной опасности все нарастало.
— Там! — внезапно шепнула Дуари, показывая рукой направо. — За этим деревом что то есть. Я видела, как оно двигалось.
Какое то движение на границе поля зрения привлекло мое внимание и заставило обернуться налево. Быстро повернувшись туда, я увидел, как что то спряталось за стволом большого дерева.
Дуари повернулась кругом.
— Нас окружили, они повсюду!
— Ты можешь различить, кто они? — спросил я.
— Мне показалось, что я видела волосатую руку, но я не уверена. Они движутся быстро и все время прячутся. О, давай вернемся! Это плохое место, и я боюсь.
— Хорошо, — согласился я. — В любом случае это место не кажется мне хорошим охотничьим угодьем. А мы пришли сюда именно за этим.
Как только мы повернулись, чтобы вернуться по собственным следам, со всех сторон поднялся хор хриплых воплей — получеловеческих, полузвериных, словно вой и рев животных смешались с голосами людей. Затем внезапно из за деревьев выскочила и бросилась на нас свора волосатых человекоподобных созданий.


Я тотчас распознал их. Это были нобарганы, те самые существа, которые напали на похитителей Дуари; от которых я ее уже спас однажды. Они были вооружены грубыми луками, стрелами и пращами. Но, когда они приблизились, выяснилось, что они хотят взять нас живыми, так как они не использовали против нас никакого оружия.
Я вовсе не собирался попасть в плен так легко, тем более не собирался отдавать Дуари в руки этих диких зверолюдей. Подняв пистолет, я направил на них пучок смертельных R лучей. Несколько дикарей упало, остальные попрятались за деревьями.
— Не позволяй им взять меня в плен, — сказала Дуари спокойным голосом. — Когда ты увидишь, что больше нет надежды на спасение, убей меня.
Сама мысль об этом превратила меня в лед, но я знал, что должен сделать это, чтобы она не досталась этим дегенеративным тварям.
Из за дерева показался нобарган, и я уложил его выстрелом из пистолета. Затем они начали кидать камни в меня сзади. Я повернулся и выстрелил еще несколько раз. В тот же миг камень ударил меня в затылок, и я упал на землю без сознания.
Придя в себя, я прежде всего почувствовал невероятную вонь, а затем что то жесткое, натирающее мою кожу, и ритмическое покачивание моего тела. Эти ощущения были едва уловимы среди слабых проблесков возвращающегося сознания. С возвратом полного контроля над собой я понял, чем они вызваны: меня нес, перебросив через плечо, мощный нобарган.
Я почти задыхался от смрада его тела, таким он был интенсивным. Жесткие волосы, которые царапали мою кожу, раздражали меня лишь немногим больше, чем движение, которое передавалось мне от его ходьбы.
Я хотел съехать с его плеча. Сообразив, что я пришел в сознание, он сбросил меня на землю. Меня окружали со всех сторон ужасные морды и волосатые тела нобарганов. Воздух был пропитан исходящей от их тел ужасной вонью.
Я уверен, что они — самые мерзкие и отвратительные создания, каких я видел. Предполагается, что они — один из первых шагов эволюции от зверя к человеку. Но они — никак не улучшение зверя. За привилегию ходить выпрямившись, на двух ногах, таким образом высвобождая руки для работы, и за дар речи, они пожертвовали всем, что есть в звере благородного и красивого.
Я считаю, что Дарвин прав — человек действительно произошел от животного, и это заняло бесчисленные века. А в некоторых отношениях он до сих пор не преуспел, даже на высоте нашей пресловутой хваленой земной цивилизации.
Оглядевшись вокруг, я увидел, что Дуари тащит за волосы огромный нобарган. В этот же момент я обнаружил, что оружие у меня забрали. Уровень умственного развития нобарганов столь низок, что они не способны воспользоваться оружием цивилизованного человека, которые попадают им в руки. Так что они просто выбросили мой пистолет.
Но хоть я и был безоружен, я не мог смотреть, как Дуари страдает от такого бесчестья и оскорбления. Я попытался прийти ей на помощь.
Я бросился вперед, прежде чем звери рядом со мной успели мне помешать, и напал на тварь, которая посмела так скверно обращаться с дочерью джонга, с этим несравненным созданием, которое пробудило в моей груди первые изысканные и острые муки любви.
Я схватил его за волосатую лапу и развернул мордой к себе, а потом нанес ужасный удар в подбородок, который свалил его наземь. Мгновенно его сородичи начали громко смеяться его поражению. Но это не помешало им навалиться на меня и скрутить, и можете быть уверены, что их манеры не страдали мягкостью.
Когда дикарь, которого я повалил, поднялся на ноги, он с яростным ревом бросился на меня. Это могло бы кончиться для меня плачевно, если бы не вмешался другой дикарь. Это был крепкий, плотный тип, и когда он встал между мной и моим противником, тот остановился.
— Стой! — скомандовал мой неожиданный заступник.
Если бы я услышал, как разговаривает горилла, я бы удивился не сильнее. Это было для меня введением в важный этнологический факт: все человеческие расы на Венере (по крайней мере все, с которыми мне довелось встретиться) говорят на одном языке. Быть может, вы сумеете объяснить это; я не могу. Когда я расспрашивал амторианских ученых, они были просто ошарашены вопросом. Они не могли себе представить никакого другого положения дел. Поэтому я никогда не сталкивался с возможным объяснением.
Разумеется, язык немного изменяется в зависимости от культуры нации. Те, у кого меньше потребностей и меньше опыта, используют меньше слов. Язык нобарганов, наверное, самый ограниченный. Им хватает словаря в сотню слов. Но основные корни везде одинаковы.
Нобарган, который защитил меня, как оказалось, был королем — джонгом этого племени. Я позднее убедился, что его действия были вызваны не гуманными соображениями, а всего лишь желанием сохранить меня для иной участи.
Мои действия, однако, были не совсем бесполезны, поскольку на оставшемся пути Дуари не волокли за волосы. Она поблагодарила меня за выручку, и это само по себе стоило приложенных усилий. Но она предупредила меня, чтобы я больше их не раздражал.
Обнаружив, что по крайней мере одна из этих тварей способна произнести по крайней мере одно слово на амторианском языке, с которым я был знаком, я решил задать несколько вопросов в надежде выяснить цель, ради которой нас взяли в плен.
— Зачем вы схватили нас? — спросил я дикаря, который произнес это единственное слово.
Он посмотрел на меня в удивлении, а те, кто был рядом и слышали мой вопрос, принялись смеяться и повторять его. Их смех нельзя назвать легким, приятным или успокаивающим. Они скалят зубы в гримасе и издают звук, который больше всего напоминает отрыжку пьяного матроса. При этом в их глазах нет улыбки. Мне понадобилось сильно напрячь воображение, чтобы признать это смехом.
— Албарган не знает? — спросил джонг. Албарган значит дословно нет волосы человек, или без волосы человек, то есть безволосый человек.
— Я не знаю, — ответил я. — Мы не делали вам вреда. Мы искали морской берег, где находятся наши люди.
— Албарган скоро узнает, — и он снова засмеялся.
Я старался придумать какой нибудь способ подкупить его, чтобы он позволили нам уйти. Но поскольку единственную ценную вещь, которой мы обладали, он выбросил прочь как бесполезную, это казалось безнадежным.
— Скажи мне, чего вы хотите больше всего, — предложил я, — и может быть, я смогу достать это для вас, если вы отведете нас на берег.
— У нас уже есть то, что мы хотим, — ответил он, и все племя засмеялось над его ответом.
Я теперь шел рядом с Дуари, и она посмотрела на меня с выражением полной безнадежности.
— Я боюсь, что с нами все кончено, — сказала она.
— Это все моя вина. Если бы у меня было достаточно мозгов, чтобы найти океан, этого бы никогда не случилось.
— Не обвиняй себя. Никто бы не мог сделать большего, чтобы защитить и спасти меня, чем сделал ты. Пожалуйста, не думай, что я этого не ценю.
Для Дуари сказать такое было нелегко, и я почувствовал себя так, как будто солнечный луч осветил мрак моей подавленности. Это абсолютно земное сравнение, поскольку на Венере нет солнечного света. Сравнительно близкое солнце ярко освещает внутренний облачный слой, но он рассеивает свет, и тот не отбрасывает четких контрастных теней. Есть лишь всепроникающее свечение сверху, которое смешивается с сиянием, идущим с почвы, и в результате пейзаж окрашивается в мягкие и красивые пастельные тона.
Наши пленители завели нас вглубь леса на значительное расстояние. Мы шли почти весь день. Они редко разговаривали, а когда разговаривали, то обходились односложными словами. Они больше не смеялись, чему я был весьма признателен. Едва ли можно представить себе более неприятный звук.
У нас была возможность изучить их на протяжении этого длинного похода, и каждый из нас так и не смог прийти к определенному выводу, кто они — зверолюди или человекозвери. Их тела были полностью покрыты волосами, ступни большие и плоские, а пальцы на ногах вооружены, как и пальцы на руках, толстыми, прочными и острыми ногтями, напоминавшими когти. Сами дикари были большими, тяжеловесными, с огромными плечами и шеями.
Глаза были очень близко посажены на бабуиноподобных лицах, так что в некоторых отношениях их головы были похожи скорее на собачьи, чем на человеческие. Между мужчинами и женщинами не было сильных различий. Женщин в отряде было несколько, они вели себя точно так же, как мужчины, и казались равными им. Они несли луки, стрелы и пращи, а также камни для пращей, небольшой запас которых у них был с собой в кожаных мешках, перекинутых через плечо.
Наконец мы достигли открытого места рядом с небольшой речкой, где стояли два десятка самых грубых и примитивных шалашей. Они были сделаны из веток всех размеров, сложенных без малейшего признака симметрии и покрытых листьями и травой. У земли в стенах шалашей была проделана узкая дыра, сквозь которую надо было протискиваться на четвереньках. Эти постройки напомнили мне гнезда крыс, только в сильно увеличенном масштабе.
Здесь наших пленителей ожидали другие члены племени, и при виде нас они бросились вперед с восторженными криками. С большим трудом джонг и другие члены вернувшегося отряда удержали их от того, чтобы разорвать нас на куски.
Нас втолкнули в одно из дурно пахнущих гнезд и поставили у входа стражу. Скорее для того, чтобы предохранить нас от соплеменников, я подозреваю, чем для предотвращения нашего побега.
Хижина, в которой мы оказались, была неописуемо грязной, однако в слабом свете, проникающем внутрь, я нашел коротенькую палочку, при помощи которой сгреб в сторону вонючую подстилку, пока не очистил достаточно места, чтобы мы могли лечь на сравнительно сухую землю.
Мы лежали головами к выходу, чтобы воспользоваться хотя бы тем незначительным количеством свежего воздуха, который проникал внутрь. В отверстие выхода мы видели нескольких дикарей, которые рыли две параллельных траншеи в мягком грунте — каждая примерно семь футов длиной и два шириной.
— Зачем они это делают, как ты думаешь? — спросила Дуари.
— Не знаю, — ответил я, хотя у меня и были определенные подозрения. Траншеи были подозрительно похожи на могилы.
— Может быть, нам удастся убежать, когда они заснут, — предположила Дуари.
— Мы непременно воспользуемся первой же возможностью бежать, — ответил я, не чувствуя надежды. У меня было ощущение, что когда нобарганы лягут спать, нас уже не будет в живых.
— Посмотри, что они делают, — сказала Дуари спустя некоторое время. — Они заполняют траншеи дровами и сухими листьями. Не думаешь ли ты… — воскликнула она, и дыхание ее перехватило.
Я положил ладонь на ее руку и мягко сжал ее.
— Мы не должны придумывать всякие ужасы без необходимости.
Но я чувствовал, что она думает о том же, что и я — эти траншеи не что иное, как ямы для костров, на которых готовится пища.


В молчании мы наблюдали за тем, как дикари возятся около траншей. Они построили стенки из камней и земли около фута высотой вдоль каждой из длинных стенок ямы, затем они положили шесты на расстоянии нескольких дюймов друг от друга поверх каждой пары стен. Медленно перед нашими взорами обретали форму два гриля.
— Это ужасно, — прошептала Дуари.
Ночь наступила прежде, чем приготовления были завершены. Затем джонг дикарей пришел в нашу тюрьму и скомандовал нам выходить. Когда мы вышли, то были схвачены несколькими самцами и самками, другие принесли длинные плети прочных лесных лиан.
Они бросили нас на землю и обмотали лианами. Они были неуклюжими и глупыми, им не хватало ума, чтобы делать узлы. Но они добились своего, обмотав нас растительными веревками так плотно, что я, пожалуй, не смог бы освободиться, даже если бы меня оставили на несколько часов без присмотра.
Они связали меня прочнее, чем Дуари, но все равно сделали это неуклюже. Однако я счел, что для их целей этого вполне достаточно, особенно когда они подняли нас и уложили на двух параллельных грилях.
После этого они начали медленно двигаться вокруг нас по кругу. Рядом с нами внутри круга дюжий самец занялся разведением огня самым примитивным образом, вращая конец остро заточенной палочки в заполненной опилками дыре в полене.
Из глоток окружающих соплеменников раздавались странные звуки, которые не были ни речью, ни песней. Но я думаю, что они бессознательно стремились к песне, так же как их жуткое хождение по кругу было попыткой приблизиться к самовыражению в ритме танца.
Мрачный лес, слабо освещенный таинственным наземным свечением, темной массой возвышался над нами, создавая жуткую декорацию для сцены из жизни дикарей. В отдалении послышался угрожающий рев зверя.
Волосатые подобия людей топтались по кругу. Самец у полена наконец добился огня. Медленный дымок лениво поднялся над трухой и опилками. Самец добавил несколько сухих листьев и раздул слабую искорку. Вспыхнул небольшой огонек, и танцоры издали дикий крик. На него из леса ответил рев зверя, которого мы слышали некоторое время назад. Теперь он был ближе, и к нему присоединился хор голосов его собратьев.
Нобарганы прервали танец, чтобы напряженно посмотреть в сторону темного леса. Они выражали свое неудовольствие ворчанием и бурчанием. Затем самец около огня начал зажигать факелы, которые лежали, уже приготовленные, рядом с ним. Он передавал их другим, и дикари возобновили танец.
Круг сужался, время от времени один из танцоров запрыгивал внутрь и делал вид, что зажигает охапки хвороста под нами. Пылающие факелы освещали жуткую сцену, бросая гротескные тени, которые прыгали и играли, как гигантские демоны.
Наше предназначение было теперь слишком очевидно, хоть я и знал, что мы оба подозревали истину задолго до того, как угодили на решетки. Нас поджарят, и мы послужим блюдом на пиршестве каннибалов.
Дуари повернула ко мне лицо.
— Прощай, Карсон Нэпьер, — прошептала она. — Прежде чем я умру, я хочу, чтобы ты знал, что я ценю жертву, которую ты принес ради меня. Если бы не я, ты был бы сейчас на борту «Софала», в безопасности среди верных друзей.
— Для меня лучше быть здесь с тобой, Дуари, — ответил я, — чем в любом другом месте Вселенной без тебя.
Я видел, как глаза Дуари увлажнились, она отвернула от меня лицо, но ничего не ответила. И тут крепкий широкоплечий самец прыгнул в круг с горящим факелом и поджег хворост в конце траншеи под ней.

6. Огонь

Из окружающего леса доносился рев голодных зверей. Но шум меня ничуть не волновал; я был охвачен ужасом при виде того, какая кошмарная судьба уготована Дуари.
Я видел, как девушка борется с путами, так же как я боролся со своими. Но в неуклюже намотанных витках прочных лиан мы были беспомощны. Маленькие язычки пламени у ее ног лизали хворост. Дуари удалось переползти к изголовью гриля, так что огонь пока что не угрожал ее телу непосредственно; она продолжала бороться со стягивающими ее тело лианами.
Я обращал мало внимания на нобарганов. Но вдруг я заметил, что они прекратили свои грубые песни и пляски. Посмотрев на них повнимательнее, я увидел, что они замерли на месте, глядя в лес, факелы в их руках дрожат. Они не подожгли хворост подо мной. Теперь я снова услышал громогласный рев зверей, он казался очень близким. Я увидел неясные фигуры, крадущиеся в тени деревьев и сверкающие глаза, блестящие в полумраке.
И вот огромный зверь выскочил из леса на открытое место. Я узнал его. Я увидел жесткую шерсть, подобную щетине. Я увидел белые продольные полосы, пометившие рыжевато красную шерсть, синеватый живот и огромную клыкастую пасть. Это был сарбан.
Нобарганы тоже наблюдали за ним. Они начали кричать, надеясь криками отпугнуть зверя, метали в него камни из пращей, но зверь не уходил, наоборот, он медленно приближался, издавая ужасное рычание. За ним шли другие — два, три, дюжина, сорок — целая стая возникла из сумерек леса. Все они рычали, и ужасная мощь их голосов потрясала землю.
Теперь нобарганы отступали. Огромные звери, напавшие на деревню, прибавили скорость. внезапно дикари повернулись и побежали. За ними с рыком и воем кинулись сарбаны.
Скорость неуклюжих на вид нобарганов оказалась открытием для меня. Они исчезли в темном лабиринте леса, и было совсем неясно, догонят ли их сарбаны. Хотя когда последний из них миновал меня, казалось, что они бегут с такой же быстротой, как настигающий добычу лев.
Звери не обратили внимания на Дуари и меня. Сомневаюсь, что они вообще видели нас, так как все их внимание было поглощено бегущими дикарями.
Я снова повернулся к Дуари, как раз вовремя, чтобы увидеть, как она скатывается с решетки на землю, в тот момент, когда огонь уже готов был лизнуть ее ноги. Временно она была в безопасности, и я выдохнул краткую благодарственную молитву. Но что дальше? Нам что, придется лежать здесь, пока не вернутся нобарганы?
Дуари взглянула на меня снизу вверх. Она упорно боролась с путами.
— Я думаю, что смогу освободиться, — сказала она. — Меня связали не так крепко, как тебя. Если бы только мне удалось это сделать до их возвращения!
Я молча наблюдал за ней. Через некоторое время, показавшееся вечностью, она высвободила одну руку. После этого остальное было сравнительно легко, и когда она была свободна, то быстро освободила меня.


Как два фантома в сверхъестественном свете амторианской ночи, мы исчезли в сумраке таинственного леса. Можете быть уверены, что мы отправились в направлении, противоположном тому, в котором скрылись львы и каннибалы.
Временное воодушевление, которое принес побег из лап нобарганов, быстро прошло, когда я подверг тщательному рассмотрению наше положение. Мы были вдвоем, без оружия, затерянные в незнакомой стране, которая, как показал наш краткий опыт, полна опасностей. Воображение населяло ее сотней угроз, еще более страшных, чем те, с которыми мы уже столкнулись.
Воспитанная в тщательно оберегаемом уединении дома джонга, Дуари была так же незнакома с флорой, фауной и народами Нубола, как и я, уроженец другой планеты. И, несмотря на нашу культуру, наш ум и мою значительную физическую силу, мы были немногим сильнее, чем младенцы, в этих джунглях.
Мы шли молча, прислушиваясь, глядя вокруг — нет ли новой опасности, которой подвергнутся наши жизни, только что вырванные у смерти. Дуари заговорила тихим голосом, как может разговаривать человек сам с собой.
— Если я когда нибудь вернусь в дом моего отца, джонга, поверит ли кто то истории, которую я расскажу? Кто поверит, что я, Дуари, дочь джонга, прошла через такие невероятные испытания и осталась жива?
Она повернулась и заглянула мне в глаза.
— Веришь ли ты, Карсон Нэпьер, что я когда нибудь вернусь в Вепайю?
— Не знаю, Дуари, — правдиво ответил я. — Чтобы быть совершенно честным, я должен сказать, что это представляется скорее безнадежным, ибо ни один из нас не знает, где мы находимся, и где находится Вепайя, а также — с какими еще опасностями нам придется столкнуться в этой земле.
Что, если мы просто никогда не найдем Вепайю, Дуари? Что, если нам с тобой предстоит много лет провести вместе? Неужели мы должны всегда быть чужими друг другу, быть врагами? Неужели для меня нет надежды, Дуари? Нет надежды завоевать твою любовь?
— Разве я не сказала тебе, что ты не должен говорить со мной о любви? Для девушки младше двадцати лет дурно говорить и даже думать о любви, а для меня, дочери джонга, это еще хуже. Если ты будешь настаивать, я вообще не буду с тобой говорить.
После этого мы долго шли в молчании. Мы оба очень устали, были голодны и испытывали жажду, но на некоторое время мы подчинили все остальные наши желания стремлению бежать из лап нобарганов. Наконец я увидел, что Дуари почти достигла предела свое выдержки, и объявил привал.
Мы выбрали дерево, на нижние ветви которого было легко взобраться, и поднимались наверх. пока я не наткнулся на грубую платформу — некое подобие гнезда, которое, возможно, было построено каким нибудь обитателем дерева, или образовалось из веток, сломанных и упавших сверху во время бури. Оно лежало на двух почти горизонтальных ветвях, которые отходили от ствола дерева примерно на одной высоте, и было достаточно большим, чтобы мы там поместились вдвоем.
Когда мы вытянули утомленные тела на это жалком, но от этого не менее желанном ложе, внизу послышалось ворчание какого то большого зверя. Это послужило нам свидетельством, что мы как раз вовремя нашли убежище. Какие еще опасности угрожали нам со стороны обитателей деревьев, я не знал, но мысль о том, чтобы не спать и сторожить, мое тело и мозг отвергали категорически. Сомневаюсь, что я мог бы еще оставаться бодрствующим даже на ходу.
Когда я уже засыпал, то услышал голос Дуари. Он звучал сонным и далеким.
— Скажи мне, Карсон Нэпьер, — сказала она, — что это за штука, которую зовут любовью?


Когда я проснулся, был день. Я глянул вверх, на массу листвы, которая лежала без движения в воздухе надо мной, и какоое то мгновение не мог сообразить, где я нахожусь и какие события привели меня в это место. Я повернул голову и увидел Дуари, лежащую рядом со мной. Затем память вернулась ко мне. Я улыбнулся, вспомнив последний сонный вопрос, который она задала мне, и на который я не ответил. Должно быть, я заснул, пока она спрашивала.
Два дня мы медленно двигались в направлении, в котором, как мы считали, лежал океан. Мы питались яйцами и фруктами, которые находили в избытке. В лесу было полно жизни — странные птицы, которых до сих пор не видел ни один земной взгляд; обезьяноподобные твари, которые прыгали среди веток деревьев и болтали; рептилии, травоядные и плотоядные животные. Самый страшный зверь из тех, что нам встретились, был сарбан. Но их привычка оглашать лес бессмысленным рычанием и воем предохраняла нас, предупреждая об их близости.
Другой зверь, который доставил нам несколько неприятных моментов, — басто. Я однажды встречал это животное раньше, в тот раз, когда Камлот и я вышли в нашу злосчастную экспедицию за тарелом. Поэтому я был готов взбираться вместе с Дуари на деревья хоть каждый пять минут, лишь бы мы не встретились с одним из этих зверей.
Выше глаз голова басто напоминает голову американского бизона — такие же короткие мощные рога и густая шерсть на лбу и макушке. Глаза животного — маленькие, с красными веками. Шкура синяя и примерно такой же плотности, как у слона, с редкими волосами, за исключением головы и кончика хвоста, где шерсть густая и длинная. В холке животное очень высокое, но быстро понижается к крестцу. У него огромная ширина плеч и грудной клетки, исключительно крепкие короткие передние ноги, которые оканчиваются трехпалыми ступнями. Передние ноги несут целых три четверти веса зверя. Морда похожа на морду борова, только шире, с тяжелыми кривыми клыками.
Басто — это всеядная скотина со скверным характером, которая всегда ищет неприятностей. Когда с одной стороны угрожает басто, а с другой — сарбан, поневоле за первые же несколько дней станешь прекрасным лазальщиком по деревьям.
Мне не хватало двух вещей в борьбе с природой. У меня не было оружия и я не умел добывать огонь. Последнее, пожалуй, было хуже всего, поскольку, не имея ножа, я непременно нуждался в огне, чтобы сделать оружие.
На каждом привале я экспериментировал. Дуари тоже заразилась исследовательской лихорадкой, и огонь стал нашей единственной целью. Мы почти ни о чем больше не говорили и постоянно экспериментировали с разными сочетаниями дерева и кусками камня, которые мы подбирали по дороге.
Всю жизнь я читал про первобытных людей, добывающих огонь разными способами, и я перепробовал их все. Я стер себе ладони, вращая палочки. Я ободрал пальцы, стуча камнем о камень. В конце концов я уже собирался в отвращении бросить это занятие.
— Не верю, что кто нибудь когда нибудь добывал огонь, — проворчал я.
— Ты же видел, как нобарган это делал, — напомнила мне Дуари.
— Здесь какая то хитрость, — обиженно настаивал я.
— Ты собираешься бросить попытки? — спросила она.
— Конечно, нет. Это как гольф. Никто из моих друзей так никогда и не научился играть в него, но почти никто не оставляет попыток. Я, скорее всего, продолжу поиски огня до тех пор, пока за мной не придет смерть, или пока Прометей не спустится на Венеру, как спустился на Землю.
— Что такое гольф и кто такой ПрометеЙ? — потребовала ответа Дуари.
— Гольф — это расстройство ума, а Прометей — красивая сказка.
— Не вижу, как они могут тебе помочь.
Я сидел на корточках над небольшой кучкой древесной трухи, старательно ударяя друг о друга разные куски камня, которые мы собрали за день.
— Я и сам не вижу, — ответил я, яростно ударив друг о друга два очередных образчика. Несколько искр вдруг высеклись из камней и подожгли труху!
— Приношу свои извинения Прометею! — воскликнул я. — Он не сказка.
При помощи огня я смог сделать лук и заострить копье и стрелы. Я натянул на лук тетиву из прочной лианы, а стрелы оперил птичьими перьями.


Дуари очень интересовалась моей работой. Она собирала перья, расщепляла их и присоединяла к стрелам при помощи очень прочной травы, которая в изобилии росла в лесу. Наша работа облегчалась использованием странных камней, которые мы нашли: они были такой хитрой формы, что из них получились отличные скребки.
Я не могу выразить словами перемену, которая произошла со мной после появления оружия. Я уже привык чувствовать себя загнанным зверем, для которого единственное спасение — бегство; а это не самая удачная ситуация для мужчины, который хочет впечатлить свою любимую геройскими действиями.
Не могу сказать, чтобы это намерение было для меня основным, но когда я глубоко осознал свою беспомощность, мне серьезно захотелось выглядеть перед Дуари более внушительной фигурой.
Теперь у меня появились новые возможности. Я больше не был дичью, я стал охотником! Достойное жалости убогое оружие стерло все сомнения из моего ума. Я был готов к любой неожиданности.
— Дуари! — воскликнул я. — Я найду Вепайю. Я верну тебя домой!
Она вопросительно посмотрела на меня.
— Последний раз, когда мы об этом говорили, — напомнила она, — ты сказал, что не имеешь ни малейшего понятия, где находится Вепайя, и даже если бы ты знал, то нет надежды добраться туда.
— Это, — сказал я, — было несколько дней назад. Теперь все изменилось. Мы будем охотиться, Дуари. Сегодня у нас будет мясо на обед. Иди позади меня, чтобы не спугнуть добычу.
Я двигался вперед, обретя прежнюю уверенность и возможно, даже слегка беспечно. Дуари шла в нескольких шагах за мной. В этой части леса был густой подлесок, гуще, чем я встречал прежде, и я не мог хорошо просматривать все направления. Мы шли по тому, что на Земле я уверенно назвал бы протоптанной животными тропинкой. Я продвигался вперед уверенно, но молча.
Впереди зашевелилась листва и я разглядел очертания большого животного. Почти мгновенно лесная тишина была нарушена громогласным ревом басто, а в кустарнике послышался сильный шум.
— Взбирайся на дерево, Дуари! — воскликнул я, повернулся и побежал назад, чтобы помочь ей взобраться наверх, в безопасное место. И в этот миг Дуари споткнулась и упала.
Басто снова взревел, и бросив быстрый взгляд назад, я увидел могучего зверя на тропе всего в нескольких шагах позади меня. Он не бросался в атаку, но быстро приближался, и я видел, что он догонит нас прежде, чем мы сможем укрыться на дереве.
У меня оставался единственный выход — задержать зверя, пока Дуари не доберется до безопасного места. Я вспомнил, как Камлот убил одну из этих тварей. Он отвлек его внимание веткой с листьями, которую держал в левой руке, а затем вонзил острый меч в сердце зверя, ударив пониже плеча. Но у меня не было ни меча, ни ветки, а только грубое деревянное копье.
Басто был уже почти рядом со мной, его глаза в красных ободочках век сверкали, белые бивни блестели. Моему возбужденному воображению он представился огромным, как слон. Он наклонил голову, еще один громогласный рев исторгся из скалоподобной грудной клетки.
И он бросился на меня.


Моей единственной мыслью было отвлечь его внимание от Дуари, пока она не окажется в безопасности, вне пределов его досягаемости. Все произошло так быстро, что у меня просто не было времени подумать о том, что я иду на верную гибель.
Зверь был так близко от меня, когда начал бросок, что не успел набрать скорость. Он приближался прямо ко мне с опущенной головой. Он был столь могуч, что внушал благоговейный трепет. Я даже не стал думать о попытке остановить его моим жалким оружием.
Вместо этого все мои мысли сосредоточились на одном — избежать того, чтобы он поднял меня на могучие рога.
Когда басто ударил меня, я схватил его за рога, каждой рукой за один из них. Благодаря моей недюжинной силе я успешно воспротивился нападения и отвел рога от жизненно важных органов — вернее, отвел себя вместе с органами от рогов.
Почувствовав мой вес, зверь рванулся головой вперед, чтобы сбросить меня и разорвать на клочки. В первом он преуспел больше, чем я ожидал, и, я полагаю, даже больше, чем он сам собирался.
Меня бросило вперед и вверх с силой взрыва, и я влетел в ветви дерева надо мной, по пути выронив оружие. К счастью, я не угодил головой ни в одну большую ветку и не потерял сознания. Я также сохранил присутствие духа и, цепляясь изо всех сил, вполне удачно ухватился за ветку, поперек которой упал. С нее я перебрался на более безопасную ветку, повыше и побольше.
Первая моя мысль была о Дуари. В безопасности ли она? Смогла ли она взобраться наверх прежде, чем басто расправился со мной и бросился на нее, или он добрался до нее и растерзал любимое мной нежное тело?
Мои страхи были почти мгновенно рассеяны звуком ее голоса.
— О, Карсон, Карсон! Ты ранен? — вскричала она. Беспокойство в ее голосе было достаточной наградой за любые раны, которые я мог получить.
— Думаю, что нет, — ответил я, — меня всего лишь встряхнуло немного. Ты в порядке? Где ты?
— Здесь, на соседнем дереве. О, я думала, что он убил тебя!
Я проверил свои суставы и свое самочувствие на предмет возможных повреждений, но не обнаружил ничего более серьезного, чем порезы и царапины, которых, впрочем, было превеликое множество.
Пока я осматривал себя, Дуари перебралась по переплетающимся веткам и оказалась рядом со мной.
— Ты в крови! — воскликнула она. — Ты все таки ранен.
— Это всего лишь царапины, — заверил я ее. — Пострадала лишь моя гордость.
— Тебе нечего стыдиться, ты должен гордиться тем, что сделал. Я видела. Поднимаясь на ноги, я обернулась назад, и видела, как ты стоишь прямо на пути этого ужасного зверя, чтобы он не добрался до меня.
— Это возможно, — согласился я, — я был слишком испуган, чтобы бежать, попросту парализован страхом.
Она улыбнулась и покачала головой.
— Я знаю, что это не так. Я слишком хорошо знаю тебя.
— Стоит идти на любой риск, чтобы заслужить твое одобрение.
Мгновение она молчала, глядя вниз на басто. Зверь рыл землю рогами и недовольно ревел. Время от времени он останавливался, поднимал голову и смотрел на нас.
— Мы можем уйти от него, перебираясь с дерева на дерево, — предложила Дуари. — Они здесь растут очень близко друг от друга.
— И оставить мое новое оружие?
— Может быть, он уйдет через несколько минут, как только поймет, что мы не собираемся спускаться.
Но он не ушел через несколько минут. Он ревел, и рыл землю, топтал и бодал ее полчаса, а потом лег под деревом.
— Этот парень оптимист, — заметил я. — Он считает, что если будет ждать достаточно долго, мы, может быть, сами спустимся вниз.
Дуари рассмеялась.
— Может, он ждет, пока мы умрем от старости и упадем?
— Он не знает, какую шутку над ним сыграли бы — ведь нам была введена сыворотка долгожительства.
— Пока что это шутка над нами. А я уже проголодалась.
— Взгляни, Дуари! — прошептал я, поймав краем глаза что то очень смутно различимое в переплетениях кустарника позади басто.
— Что это? — спросила она.
— Не знаю, но это что то большое.
— Оно тихо крадется сквозь кустарник, Карсон. Ты думаешь, оно пришло сюда на наш запах, и это новый хищник в поисках добычи?
— Что ж, мы высоко на дереве, — успокоил я ее.
— Да. А многие из этих зверей лазят по деревьям. Хотела бы я, чтобы у тебя было при себе оружие.
— Если басто на минутку отвернется, я спущусь и заберу его.
— Не, ты не должен этого делать. Этот гигант настигнет тебя.
— Вот идет другой, Дуари! Смотри!
— Это сарбан, — шепнула она.

7. Бык против льва

Злобная морда жестокого хищника появилась из подлеска на некотором расстоянии позади басто. Басто не видел его, и его ноздри не уловили запаха огромной кошкоподобной твари.
— Он не смотрит на нас, — сказал я. — Он наблюдает за басто.
— Ты думаешь… — начала Дуари, и остаток ее фразы потонул в самом сворачивающем кровь вопле, какой я когда либо слышал.
Вопль был издан луженой глоткой сарбана в тот миг, когда зверь бросился на басто. Этот последний, вставая на ноги, был застигнут в неудобном положении. Сарбан запрыгнул к нему на спину и запустил когти и клыки глубоко в сочную плоть.
Рев басто слился с рычанием и воем сарбана в ужасный, яростный дуэт, от которого, казалось, дрожал лес.
Гигантский бык вертелся в бешенстве от боли и старался подцепить рогами зверя у себя на спине. Сарбан наносил яростные удары по морде басто, загребая вниз от головы к морде, разрывая кожу и плоть до кости. Один огромный коготь вырвал глаз из глазницы.
С головой, превратившейся в кровавую массу изодранной плоти, басто с почти кошачьей ловкостью бросился на спину, желая раздавить насмерть своего мучителя. Но сарбан спрыгнул набок и, как только бык поднялся на ноги, прыгнул снова.
На этот раз басто, развернувшись с опущенной головой невероятно быстро, подхватил сарбана на рога и подбросил его высоко в листву дерева над собой.
Визжащий царапающийся клубок неудержимой примитивной ярости и ненависти пролетел вверх всего в нескольких футах от Дуари и меня. Затем, продолжая визжать и бить лапами воздух, он рухнул обратно.
Как гигантская кошка, которую он больше всего напоминал, он упал на лапы. С рогами наготове басто ждал, чтобы подхватить его и снова подбросить. Сарбан упал прямиком на эти мощные рога. Но когда басто швырнул его вперед всей силой могучих шейных мускулов, сарбан не взлетел снова на дерево. Мощными когтями и могучими челюстями он впился в голову и шею противника. Он изодрал плечи и горло противника, когда басто пытался стряхнуть его. Страшными ударами когтей он полосовал басто и рвал его плоть на куски.
В кровавом сумбуре схватки раненая тварь, теперь уже полностью ослепшая, потеряв оставшийся глаз, развернулась в гротескном и бесполезном пируэте смерти. Но воющая Немезида крепко держалась на ее спине, терзая, разрывая ее на куски в безумной слепой ярости. Ужасное рычание сарбана по прежнему смешивалось с пронзительным ревом умирающего быка.
Внезапно басто остановился, слабо покачиваясь, его ноги разъезжались от слабости. Кровь била из его шеи таким фонтаном, что я был уверен — разорвана аорта. Я знал, что конец должен наступить скоро и только поражался невероятному упорству, с которым зверь цеплялся за жизнь.
Сарбану тоже нельзя было позавидовать. Один раз он основательно получил клыками и дважды был поднят на могучие рога. Кровь из его страшных ран смешивалась с кровью его предполагаемой жертвы. Его шансы выжить были столь же пренебрежимо малы, как и у качающегося быка, который уже казался мертвым, хоть и стоял на ногах.
Но как я мог оценить непредставимую жизненную силу этих могучих существ?
Внезапно тряхнув рогами, бык замер. Затем он опустил голову и бросился вслепую, как будто вновь набравшись силы и жизненной энергии.
Это был краткий бросок. Пролетев всего несколько ярдов, басто врезался в ствол дерева, на котором скорчились мы. Удар был ужасен. Ветка, на которой мы сидели, закачалась и взлетела вверх, как освобожденная пружина, когда нас с Дуари сбросило с нашего насеста.
Напрасно хватая воздух в поисках опоры, мы кубарем скатились вниз на сарбана и басто. Мгновение я чувствовал непередаваемый ужас, обеспокоенный безопасностью Дуари.
Но не было нужды волноваться. Ни одно из этих могучих средств разрушения не обратилось на нас, ни один из них не двигался. Не считая нескольких конвульсивных вздрагиваний, они лежали тихо — мертвые.
Сарбан застрял между стволом дерева и массивной головой басто, он был раздавлен. Басто умер, свершая последнюю страшную месть над своим противником.


Невредимые, мы поднялись на ноги. Дуари была бледна и немного дрожала, но смело улыбнулась мне в лицо.
— Наша охота была успешнее, чем мы надеялись, — с сказала она. — Здесь мяса достаточно мяса на целый отряд.
— Камлот говорил мне, что ничто не сравнится с куском мяса басто, зажаренном на костре.
— Оно восхитительно. У меня уже слюнки текут.
— У меня тоже. Но без ножа мы еще очень далеки от жареного мяса. Взгляни на эту шкуру.
Дуари приняла удрученный вид.
— Испытывали ли когда нибудь двое людей такие постоянные неудачи, как мы? — воскликнула она. — Ладно, не обращай внимания, — добавила она. — Собери свое оружие и, быть может, мы найдем какую нибудь зверушку — достаточно маленькую, чтобы разорвать ее на части или зажарить целиком.
— Погоди! — воскликнул я, развязывая небольшой мешок, который на прочной лиане свисал у меня с плеча. — У меня есть камень с острым краем, который я использовал, чтобы вырезать лук и стрелы. Может быть, с его помощью мне удастся добраться и до мяса.
Это была трудная работа, но в конце концов мне удалось это сделать. Пока я был занят грубой и кровавой разделкой мяса, Дуари собрала щепки и хворост, и, к нашему обоюдному удивлению, самостоятельно развела огонь. Она была очень счастлива. Она пришла в восторг по поводу своего успеха, она несказанно гордилась им. За время всей ее изнеженной жизни дома от нее ни разу не потребовалось сделать что нибудь полезное, и даже это небольшое (а почему, собственно говоря, небольшое? Добыть огонь действительно непросто) достижение наполняло ее сердце радостью.
Эта трапеза была памятным событием. Она отметила новую эпоху в нашем существовании: переход первобытных людей на более высокий уровень развития. Мы научились добывать огонь; мы сделали оружие; мы убили первую добычу (в моем случае, конечно, скорее первая добыча пала перед нами); и теперь впервые мы ели приготовленную, а не сырую пищу. В этом месте мне захотелось продлить метафору и подумать о партнере по этим достижениям как о супруге. Я вздохнул при мысли о том, как могли бы мы быть счастливы, если бы Дуари отвечала взаимностью на мою любовь.
— В чем дело? — поинтересовалась Дуари. — Почему ты вздыхаешь?
— Я вздыхаю, потому что я не первобытный человек на самом деле, а только его слабосильная, плохая имитация.
— Почему ты хотел бы быть первобытным человеком? — спросила она.
— Потому что наших первобытных предков не сковывали глупые обычаи, — ответил я. — Если он хотел женщину, а она не хотела его, то он хватал ее за волосы и тащил в свое логово.
— Я рада, что не живу в те времена, — сказала Дуари.


Несколько дней мы странствовали по лесу. Я знал, что мы безнадежно потерялись, но мне очень хотелось выбраться из этого мрачного леса. Он действовал нам на нервы. Мне удавалось убить небольших зверьков при помощи копья и стрел; фруктов и орехов хватало с избытком, вода была в изобилии. Что касается пищи, то мы жили, как короли, и нам везло при встречах с опасными тварями. К счастью для нас, мы не встретили древесных хищников, хотя я уверен, что этим мы обязаны только везению, поскольку в лесах Амтор обитает множество ужасных тварей, живущих исключительно на деревьях.
Дуари жаловалась редко, несмотря на все трудности и опасности, которым она постоянно подвергалась. Она оставалась неизменно в хорошем расположении духа перед лицом факта, который теперь не вызывал сомнений, — абсолютной уверенности, что мы никогда не найдем тот далекий остров, где правит ее отец. Иногда она долгое время хмурилась и молчала, и я думаю, что в эти периоды она предавалась печальным размышлениям. Но она не делилась со мной своими печалями. Я бы хотел, чтобы она делилась: мы хотим разделить горести с теми, кого любим.
Но однажды она внезапно села и заплакала. Я был так удивлен, что замер как вкопанный и несколько минут молча смотрел на нее, прежде чем сообразил, что нужно что то сказать, но и тогда мне не пришло в голову ничего умного.
— Что случилось, Дуари? — воскликнул я. — Что с тобой? Ты нездорова?
Она покачала головой и попыталась подавить рыдания.
— Прости, — сказала она наконец, — я не хотела расстраивать тебя. Я держалась изо всех сил. Но этот лес! О, Карсон, он совершенно измучил меня, он преследует меня даже во сне. Он бесконечен, он все тянется и тянется — мрачный, отвратительный, полный всевозможных опасностей. Ах, ладно! — воскликнула она и, поднимаясь на ноги, тряхнула головой, словно отгоняя прочь неприятные видения. — Я уже в порядке. Больше со мной такого не будет, — она улыбнулась сквозь слезы.
Мне захотелось прижать ее к себе и утешить — о, как сильно я стремился сделать это! Но я только положил руку ей на плечо.
— Я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, — сказал я. — Я уже много дней испытываю такие же чувства. Мне приходится превозмогать их, давая себе слово не обращать внимания на такие мелочи. Но это не может тянуться вечно, Дуари. Очень скоро лес должен кончиться. Кроме того, ты должна согласиться, что лес давал нам приют и пищу.
— Так же как тюремщик дает приют и пищу приговоренному к смерти, — хмуро ответила она. — Пойдем. Давай не будем больше говорить об этом.
Подлесок снова стал густым, и мы шли по звериной тропе, которая была извилистой, как все звериные тропы. Я думаю, это густой кустарник угнетал Дуари даже больше, чем лес сам по себе. Меня он всегда угнетал. Тропа была широкой, и мы рядом, плечо в плечо. Внезапно перед нами лес, казалось, исчез. Мы смотрели в лицо неожиданной пустоте, а за ним, очень далеко, на самом горизонте, виднелись контуры высоких гор.

8. Вниз по обрыву

Мы продвигались вперед в ожидании чего то нового и неизвестного, пока не оказались на краю очень высокого обрыва. Далеко внизу, на расстоянии по меньшей мере пяти тысяч футов, протиралась широкая долина. Вдали, на противоположной ее стороне, мы увидели очертания далеких гор. Но вправо и влево она терялась в дымке расстояния.
В течение дней, которые мы провели в лесу, мы, должно быть, непрерывно поднимались в гору, но подъем был таким постепенным, что мы его не замечали. Теперь же эффект от внезапно появившейся огромной пропасти был ошеломляющим. Как будто мы смотрели в глубочайшую яму, которая лежит гораздо ниже уровня моря. Это впечатление, однако, скоро развеялось, когда вдали я увидел большую реку, извивающуюся по дну долины, и несущую свои воды куда то к морю.
— Новый мир! — выдохнула Дуари. — Как он прекрасен по контрасту с этим пугающим лесом!
— Будем надеяться, что он окажется к нам не менее милосерден, чем был лес.
— Как может он быть немилосердным? Он так чудесен, — ответила она. — Здесь должны жить люди, щедрые и добрые, такие же прекрасные, как их прекрасная долина. Не может быть зла там, где столько красоты. Быть может, они помогут нам вернуться на мою Вепайю. Я уверена, что помогут.
— Надеюсь, что так и будет, Дуари, — сказал я.
— Смотри! — воскликнула она. — В большую реку впадают маленькие речушки, на равнинах растут деревья, и я вижу леса, но не такие ужасные чащи, которые тянутся и тянутся бесконечно, как та, из которой мы едва выбрались. Не видишь ли ты городов или других признаков присутствия человека, Карсон?
Я покачал головой.
— Ничего не вижу. Мы находимся слишком высоко над долиной. А река, на берегу которой могут быть города, очень далеко. Только очень большой город с высокими домами можно разглядеть отсюда, где мы стоим, но дымка в воздухе над долиной может укрыть от нас даже большой город. Чтобы выяснить, нам придется спуститься вниз.
— Не могу дождаться! — воскликнула Дуари.
Тропа, по которой мы дошли до края обрыва, резко поворачивала влево и шла вдоль края. Но от нее ответвлялась узкая тропинка вниз.
Эта тропинка была лишь немногим больше, чем едва обозначенный чей то след, и она зигзагом спускалась по почти вертикальному склону таким образом, как будто была рассчитана на то, чтобы вызвать холодные мурашки по позвоночнику, если на человека действуют такие вещи.
— Этой тропкой редко пользуются, — заметила Дуари, глядя с края обрыва на головокружительный путь.
— Может быть, стоит пройти дальше. Там может найтись спуск полегче, — предложил я, полагая, что она, быть может, боится.
— Нет, — возразила она. — Я хотела выбраться из леса, и вот нам представился такой случай. Кто то спускался и поднимался здесь, и если кто то это сделал, мы тоже сможем.
— Тогда возьмись за мою руку. Здесь очень круто.
Она последовала моему совету. Я перехватил поудобнее копье, чтобы пользоваться им, как посохом. И мы начали этот ужасный спуск. Я даже сейчас не переношу воспоминаний о нем. Он был не просто чреват опасностями, он выматывал всю душу. Десяток раз я считал, что мы обречены. Казалось, дальше невозможно было спуститься и, разумеется, невозможно было вернуться по нашим следам наверх, так как были места, где мы спускались по скалам, на которые взобраться обратно уже не смогли бы.


Дуари вела себя очень храбро. Она восхищала меня. Она не только отличалась храбростью, ее выносливость казалась просто невероятной для девушки, получившей такое утонченное воспитание. И она все время оставалась в хорошем расположении духа. Часто, когда она поскальзывалась и чуть не падала, она смеялась — а ведь падение означало бы верную смерть.
— Я говорила, что здесь иногда кто то спускается и поднимается, — вспомнила она, когда мы в очередной раз остановились на отдых. — Теперь я хотела бы знать, что это за существо.
— Может быть, это горная коза, — предположил я. — Не могу себе представить, кто бы еще мог это сделать.
Она не знала, кто такая горная коза, а я не знал венерианского животного, с которым ее сравнить. Дуари думала, что мистал мог бы легко подниматься и спускаться по такой тропе. Я никогда не слышал о таком животном, но по ее описанию представил его себе как животное, напоминающее крысу, размерами с домашнюю кошку.
Когда мы после отдыха продолжили путь, я услышал внизу, под нами, шум и выглянул за край выступа, на котором мы стояли, посмотреть, что это.
— Скоро наше любопытство будет удовлетворено, — шепнул я Дуари. — Вот идет тот, кто протоптал тропу.
— Это мистал? — спросила она.
— Нет. И не горная коза. Но это как раз такое существо, которое с легкостью может передвигаться по этой вертикальной тропе. Не знаю, как вы, амториане, называете его. Посмотри, быть может, ты распознаешь его.
Это была огромная, ужасного вида ящерица около двадцати футов длиной, которая лениво взбиралась вверх, где стояли мы.
Прижавшись к моему плечу, Дуари посмотрела вниз. От ужаса у нее перехватило дух.
— Я думаю, это вийра. Если это так, то мы пропали. Я никогда их не видела, но читала про них в книгах и видела на картинках. Эта похожа на картинку, где они изображались.
— Они опасны? — спросил я.
— Смертельно опасны, — ответила она. — Против вийры нам не выстоять.
— Посмотри, сможешь ли ты взобраться обратно, чтобы уйти с ее дороги, — сказал я Дуари. — Я постараюсь задержать ее, пока ты не окажешься в безопасности.
И я повернулся к ящерице, которая медленно лезла вверх.
Ее туловище было покрыто чешуей красного, черного и желтого цветов, которые сочетались в сложные узоры. Расцветка и орнамент были очень красивыми, но на этом красота заканчивалась. Голова была похожа на крокодилью, а вдоль каждой стороны верхней челюсти тянулся ряд блестящих белых рогов. Посредине ее головы располагался единственный огромный глаз, состоящий из мириада фасеток.
Ящерица еще не обнаружила нас, но через полминуты она будет здесь. Я расшатал кусок камня, выломал его из скалы и швырнул вниз в надежде, что он может отпугнуть тварь. Камень угодил ей прямо в рыло. С рычанием она подняла голову и увидела меня.
Ее огромные челюсти раскрылись и высунулся самый длинный язык: какой я когда либо видел. С быстротой молнии он обвился вокруг меня и дернул меня к этим распахнутым челюстям, откуда исходил резкий визжащий свист.
Меня спасло от участи быть немедленно проглоченным только то, что я был чересчур большим куском пищи, чтобы со мной было легко справиться. Я приземлился немного наискосок от ее рыла, и там боролся изо всех сил, чтобы тварь не затащила меня в свою жадную пасть.


Я пытался избежать этой огромной скользкой беззубой всасывающей пасти. Очевидно, тварь обычно поглощала свою добычу целиком, а рога служили ей исключительно для защиты. Из ее отвратительной глотки исходил смрад, который почти лишил меня чувств. Думаю, что это зловоние было отравленным и предназначалось для того, чтобы парализовать жертву. Я чувствовал, как слабею, голова начинает кружиться. Затем я увидел Дуари рядом с собой.
Она схватила обеими руками мое копье и изо всех сил тыкала им в ужасную морду вийры, взывая:
— Карсон! Карсон!
Какой маленькой, хрупкой и беззащитной выглядела она рядом с этой внушающей ужас тварью — и какой великолепной!
Она рисковала жизнью, чтобы спасти меня, и это при том, что она не любила меня. Все же это не было невероятно — есть благородные чувства, менее эгоистичные, чем любовь. В их числе — верность. Но я не мог позволить ей пожертвовать своей жизнью из верности.
— Беги, Дуари! — крикнул я. — Ты не в силах спасти меня, со мной все кончено. Беги, пока можешь, иначе она убьет нас обоих.
Она не обратила внимания на мои слова, и ударила еще раз. На этот раз копье попало в многофасетчатый глаз. Взвыв от боли, рептилия повернулась к Дуари и попыталась ударить ее блестящими рогами. Но Дуари крепко стояла на ногах и вогнала копье меж разинутых челюстей, глубоко в розовую плоть отвратительной пасти.
Должно быть, острие копья пронзило язык, потому что он внезапно обмяк, и я скатился на землю.
Мгновенно я вскочил на ноги и, схватив Дуари за руку, оттащил ее в сторону, когда вийра слепо бросилась вперед. Она проскочила мимо нас, свистя и визжа, затем повернулась, но не в том направлении.
Тогда я понял, что тварь почти ослепла от раны в глазу. Отважившись рискнуть, я обхватил одной рукой Дуари за пояс и соскользнул с уступа, на котором мы встретились с вийрой. Если бы мы остались там еще на мгновение, мы были бы искалечены или сброшены вниз дико мотающимся хвостом впавшей в бешенство ящерицы.
Судьба благоприятствовала нам, и мы благополучно приземлились на уступ, расположенный немного ниже. Над нами продолжал раздаваться свистящий визг вийры и глухой стук ее хвоста по камням.


Опасаясь, что тварь может спуститься к нам, мы поторопились продолжить путь, рискуя даже больше, чем прежде. Мы не останавливались, пока не достигли сравнительно ровной площадки близ подножия обрыва. Там мы сели отдохнуть. Мы оба тяжело дышали от усталости.
— Ты была восхитительна, — сказал я Дуари. — Ты рисковала жизнью, чтобы спасти меня.
— Возможно, я просто боялась остаться одна, — сказала она с легким замешательством. — Я могла действовать из чисто эгоистических побуждений.
— Я не верю, — запротестовал я.
Правда заключалась в том, что я не хотел в это верить. Другие причины нравились мне куда больше.
— Как бы то ни было, — заметила Дуари, — мы теперь знаем, кто протоптал эту тропинку вверх по обрыву.
— И что наша прекрасная долина может оказаться не такой безопасной, как выглядит, — добавил я.
— Но эта тварь выбиралась вверх из долины в лес, — не согласилась Дуари. — Может, она в лесу и живет.
— Все же нам лучше быть все время начеку.
— Теперь у тебя нет копья, и это действительно потеря, потому что мы сейчас живы благодаря копью.
— Здесь внизу, неподалеку, — показал я, — тянется полоска леса, который, похоже, растет по берегам речушки. Там мы найдем, из чего сделать новое копье. Надеюсь, найдем и воду — я пересох, как пустыня.
— Я тоже, — сказала Дуари. — И голодна. Может, тебе удастся убить еще одного басто.
Я рассмеялся.
— На этот раз я сделаю копье для тебя, и лук со стрелами тоже. Судя по тому, что ты уже совершила, скорее ты способна охотиться на басто, чем я.
Мы лениво дошли до леса, который был примерно на расстоянии мили. Мы шли по мягкой траве бледнофиолетового оттенка. Со всех сторон в изобилии росли цветы. Среди них были пурпурные, синие и бледножелтые. Их листья, как и цветки, были странными и неземными. Я видел соцветия и листья таких цветов, для которых у нас нет названия, таких цветов, которых до сих пор не видел ни один земной глаз.
Такие вещи заставляют меня размышлять о странной изоляции наших чувств. Каждое чувство живет в своем собственном мире, и хотя оно всю жизнь живет рядом со своими собратьями чувствами, оно ничего не знает об их мирах.
Мои глаза видят цвет; но мои пальцы, мои уши, мой нос, мой язык никогда не узнают этого цвета. Я даже не могу описать его так, чтобы ваши чувства почувствовали его так, как я чувствую его, в том случае, если это новый цвет. Еще в меньшей степени поддаются описанию запах, вкус или ощущение незнакомого вещества.
Только при помощи сравнения я могу передать вам ландшафт, который простирался перед нашим взором. А в нашем мире нет ничего, с чем бы я мог его сравнить — этот сияющий облачный слой вверху, бледные нежные пастельные цвета луга и леса, туманные горы вдали. Ни резкого света, ни густых теней. Странный, прекрасный, жутковатый пейзаж. Манящий, таинственный, всегда зовущий к новым исследованиям, новым приключением.
На равнине между обрывом и лесом небольшими группами росли деревья. Между ними лежали, или паслись на открытых местах животные, которые были для меня совершенно новыми. Я не встречал таких ни здесь, ни на Земле. Даже беглого взгляда было достаточно чтобы понять, что они принадлежали к разным видам.
Некоторые были большими и неуклюжими, другие маленькими и изящными. Но все они были от нас слишком далеко, чтобы рассмотреть их в подробностях. Я был рад этому, ибо подозревал, что среди такого разнообразия диких животных по крайней мере некоторые должны оказаться опасными для человека. Но, как и все животные, за исключением голодных хищников и человека, они не проявляли стремления напасть на нас, пока мы не цепляемся к ним сами и не подходим слишком близко.


— Я вижу, что мы здесь не останемся голодными, — заметила Дуари.
— Надеюсь, что некоторые из этих маленьких созданий хороши на вкус, — засмеялся я.
— Я уверена, что вот тот большой под деревом на вкус замечателен, вот тот, который на нас смотрит, — она указала на огромное косматое животное размером со слона. Дуари обладала чувством юмора.
— Быть может, у него такая же уверенность насчет нашего вкуса, — предположил я. — Смотри, он идет сюда.
Огромный зверь действительно направлялся к нам. Мы все еще находились в сотне ярдов от леса.
— Бежим? — спросила Дуари.
— Боюсь, что это будет смертельно. Знаешь, звери почти инстинктивно бросаются преследовать любого, кто от них убегает. Думаю, лучшее, что мы можем сделать — это продолжать идти к лесу, не выказывая спешки. Если оно не увеличит скорость, то мы достигнем деревьев первыми. Если мы побежим, есть возможность, что оно догонит нас, ибо из всех созданий человек, похоже, один из самых медленных.
Мы продолжали идти, непрестанно оглядываясь на косматую угрозу, которая шла по нашему следу. Зверь неуклюже двигался, не проявляя знаков волнения. Но его длинные ноги уменьшали расстояние между нами. Я понял, что он догонит нас прежде, чем мы достигнем леса, и почувствовал крайнюю беспомощность со своим жалким луком и маленькими стрелами перед этой возвышающейся горой мускулов.
— Ускорь чуть чуть шаг, Дуари, — велел я.
Она послушалась, но через несколько шагов обернулась.
— Почему ты остановился, Карсон? — спросила она.
— Не спорь, — прикрикнул я немного резко. — Делай, как я сказал.
Она остановилась и подождала меня.
— Я буду поступать так, как сочту нужным, — заявила она. — Мне не нравится, что ты хочешь принести ради меня такую жертву. Если тебя убьют, пусть меня убьют вместе с тобой. Кроме того, Карсон Нэпьер, прошу тебя не забывать, что я дочь джонга и не привыкла, чтобы мне приказывали.
— Если бы у меня не было более насущных дел, я бы отшлепал тебя, — проворчал я.
Она в ужасе посмотрела на меня. Затем в ярости топнула маленькой ножкой и вскричала:
— Ты пользуешься своим преимуществом надо мной, потому что меня некому защитить, — выкрикнула она. — Ненавижу тебя, ты, ты…
— Но я стараюсь защитить тебя, Дуари. А ты только затрудняешь мою задачу.
— Я не хочу никакой защиты от тебя. Я лучше умру. Умереть — гораздо более приемлемо для моей чести, чем терпеть такое обращение. Я дочь джонга!
— Мне кажется, что ты уже несколько раз упомянула этот факт, — холодно сказал я.
Она вздернула подбородок и пошла выпрямившись, не оглядываясь меня. Даже ее маленькие плечи и спина излучали оскорбленное достоинство и сдержанную ярость.
Я оглянулся назад. Могучий зверь был едва в пятидесяти футах от нас. Впереди примерно на таком же расстоянии — лес. Дуари меня не видела. Я остановился и повернулся лицом к колоссу. К тому времени, как он доберется до меня, Дуари уже будет в сравнительной безопасности ветвей ближайшего дерева.
Я держал лук в руке, но стрелы оставались в грубом колчане. Я обычно носил его за правым плечом. У меня было достаточно соображения понять, что единственное действие, которое они могут оказать на эту гору покрытой шерстью плоти — это разозлить ее.
Когда я остановился, зверь стал приближаться медленнее, почти с опаской. Два маленьких широко посаженных глаза внимательно рассматривали меня. Два больших уха, похожих на уши мула, стояли торчком, трепещущие ноздри расширились.
Существо приближалось, теперь очень осторожно. Костяной вырост, который торчал из его рыла до самого лба, начал подниматься, превратившись перед моим изумленным взором в остроконечный рог. Страшное оружие нападения поднималось, пока не направилось прямо на меня.
Я не двигался. Мой опыт обращения с земными животными научил меня тому, что очень немногие нападают без провокации, и я рискнул сделать ставкой в игре свою жизнь в предположении, что такое же правило действительно и на Венере. Но есть другие провокационные чувства, кроме страха или злобы, и самая сильная — голод. Однако это создание выглядело травоядным, и я надеялся, что оно и было таковым. Но я не мог забыть басто, который напоминал американского бизона, а питался мясом.
Огромный зверь подходил все ближе — очень и очень медленно, как будто преисполненный сомнений. Он возвышался надо мной, как живая гора. Я чувствовал тепло его дыхания на своем почти обнаженном теле. Но еще сильнее я обонял его дыхание — сладкое, не противное, дыхание едока травы. Мои шансы увеличивались.
Животное наклонило ко мне голову. Тихое ворчание раздалось из его необъятной груди. Ужасный рог прикоснулся ко мне, затем я почувствовал прикосновение холодных влажных губ. Зверь фыркнул на меня. Медленно рог убрался.
Неожиданно животное с фырканьем развернулось и галопом поскакало прочь, брыкаясь и подпрыгивая, как виденный мной когда то игривый бычок. Его крошечный хвост стоял торчком. Это было самое нелепое зрелище — как если бы паровой локомотив танцевал на проволоке. Я рассмеялся, быть может, слегка истерически, так как мои ноги неожиданно ослабели. Если я и не был близок к смерти, по крайней мере, я считал, что был.


Повернувшись обратно к лесу, я увидел Дуари, которая замерла, глядя на меня. Подойдя к ней, я обнаружил, что глаза ее расширены, и она вся дрожит.
— Ты очень храбрый, Карсон, — сказала она, и у нее слегка перехватило дыхание. Кажется, ее злость прошла. — Я знаю, что ты остался там, чтобы дать мне возможность бежать.
— Я все равно практически ничего больше не мог сделать, — уверил я ее. — А теперь, когда все позади, давай посмотрим, не найдем ли мы что нибудь пригодное в пищу — что нибудь на несколько порядков меньше, нежели эти горы мяса. Наверное, надо идти вперед, пока не доберемся до речушки, которая бежит через этот лес. Мы можем найти водопой или брод, куда привыкли ходить животные.
— Здесь на равнине множество небольших животных, — заметила Дуари. — Почему ты не хочешь поохотиться здесь?
— Здесь множество животных, но недостаточно деревьев, — ответил я с улыбкой. — Нам могут понадобиться деревья в процессе охоты. Я еще знаю слишком мало об амторианских животных, и не хочу рисковать понапрасну.
Мы вошли в лес под сень нежной листвы и оказались среди необычно красивых стволов, кора которых была словно лакированная, белого, красного, желтого и синего цветов.
Через некоторое время мы увидели небольшую речушку, которая лениво изгибалась меж своих фиолетовых берегов, и в тот же миг я заметил небольшое животное, пьющее воду. Оно было размером примерно с козу, но на козу не походило. Его остроконечные уши непрестанно шевелились, прислошиваясь к малейшему шуму опасности; его хвост в виде пучка нервно подергивался. Воротник коротких рогов окружал шею в том месте, где она переходила в голову. Они были слегка наклонены вперед. Их было, должно быть, дюжина. Я удивлялся, в чем состоит их особенное предназначение, пока не вспомнил вийру, чьей ужасной пасти я так недавно избежал. Это ожерелье коротких рогов призвано было обескуражить любую тварь, которая имеет привычку поглощать свою добычу целиком.
Я очень тихо и осторожно подтолкнул Дуари за дерево и стал красться вперед, накладывая стрелу на лук. Когда я готовился к выстрелу, создание вскинуло голову и наполовину повернулось ко мне. Возможно, оно меня услышало. Я подкрадывался к нему со спины, но, переменив положение, оно подставило мне левый бок, и я направил первую же стрелу прямиком ему в сердце.
Итак, мы разбили лагерь близ реки и пообедали сочными кусками мяса, роскошными фруктами и чистой водой из речушки. Наше окружение было идиллическим. Нам пели незнакомые птицы, по деревьям прыгали древесные четвероногие, мелодично щебетавшие мягкими голосами.
— Здесь так хорошо, — мечтательно произнесла Дуари. — Карсон, ты знаешь… как жаль, что я дочь джонга.

9. Мрачный замок

Нам обоим было жаль оставлять прелестное местечко, так что мы задержались там на два дня, пока я делал оружие для Дуари и новое копье для себя.
Я соорудил небольшой помост на дереве, которое нависало над рекой. Там мы ночью были в сравнительной безопасности от хищников, а нежная музыка журчащей воды убаюкивала нас, приглашая ко сну, который мог быть внезапно прерван диким рычанием охотящихся зверей или криками их жертв; а отдаленный рев огромных стад на равнине добавлял гармоничный подголосок в этой первозданной арии жизни.
Наступила наша последняя ночь в замечательном лагере. Мы сидели на нашем небольшом помосте, наблюдая, как внизу, в реке, плещется и играет рыба.
— Я мог бы быть счастлив здесь вечно — с тобой, Дуари, — сказал я.
— Нельзя думать только о счастье, — ответила она. — Существуют также обязанности.
— Но что, если обстоятельства лишают нас возможности выполнять обязанности? Не следует ли в таком случае распорядиться своей судьбой наилучшим образом и постараться быть счастливыми, насколько это возможно?
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.
— Я хочу сказать, что у нас практически нет возможности когда либо добраться до Вепайи. Мы не знаем, где она находится, и мне кажется, что у нас нет ни малейшего шанса пережить все те опасности, которые наверняка ожидают нас на неведомом пути, ведущем к дому Минтепа, твоего отца.
— Я знаю, что ты прав, — немного устало ответила она, — но мой долг — постараться осуществить это. Я никогда не прекращу попыток вернуться, может быть, до конца моих дней — неважно. Я буду пытаться снова и снова, как бы ни были малы шансы на успех.
— Согласись, что это несколько неразумно, Дуари.
— Ты не понимаешь, Карсон Нэпьер. Если бы у меня был брат или сестра, тогда другое дело. Но у меня их нет, а мой отец и я — последние в роду. Я должна вернуться не ради себя и не ради моего отца, но ради моей страны. Королевская линия джонгов Вепайи не должна прерваться. А продолжить ее некому, кроме меня.
— А если мы вернемся, что тогда?
— Тогда, когда мне исполнится двадцать лет, я выйду замуж за благородного человека, избранного моим отцом. После смерти отца я стану ваджонг, или королевой, пока моему старшему сыну не исполнится двадцать. Тогда он станет джонгом.
— Но благодаря сыворотке долгожительства, полученной вашими учеными, твой отец никогда не умрет, зачем же тебе возвращаться?
— Я надеюсь, что он никогда не умрет. Но существуют несчастные случаи, сражения и подосланные убийцы. Ах, к чему эти разговоры? Королевская линия должна быть продолжена.
— А что будет со мной, если мы доберемся до Вепайи?
— О чем ты?
— Будет ли у меня шанс?
— Не понимаю.
— Если твой отец согласится, ты выйдешь за меня замуж? — не подумав, брякнул я.
Дуари залилась краской.
— Сколько раз повторять, чтобы ты не смел говорить со мной о таких серьезных вещах!
— Я ничего не могу с собой поделать, Дуари, ведь я люблю тебя. Мне безразличны все эти обычаи, джонги, династии. Я скажу твоему отцу, что люблю тебя, а ты любишь меня.
— Я тебя не люблю. Ты не имеешь права так говорить. Это грешно и запрещено. Только потому что я однажды проявила слабость, потеряла голову и сказала то, чего вовсе не имела в виду, ты не вправе постоянно колоть мне этим глаза!
Ну вот, это было типично для женщины,. Я на протяжении всего времени, что мы были вместе, героически сражался с каждым порывом заговорить о моей любви. Один только раз, не считая этого, я потерял над собой контроль — а теперь она обвиняет меня в том, что я постоянно колю ей глаза тем единственным признанием в любви, которое она произнесла!
— Ладно, — сказал я угрюмо. — Я сделаю то, что сказал, если я когда нибудь увижу твоего отца.
— А ты знаешь, что сделает он?
— Если он хороший отец, то он скажет: «Благословляю вас, дети».
— Он прежде всего джонг, а уж потом отец. Он прикажет казнить тебя. Даже если ты не будешь делать таких безумных заявлений, мне придется воспользоваться всеми своими способностями убеждения, чтобы спасти тебя от смерти.
— Почему это он прикажет казнить меня?
— Человек, который без королевского разрешения говорил с джанджонг, обычно приговаривается к смерти. То, что тебе, возможно, придется быть со мной наедине на протяжении месяцев, а может, и лет, прежде чем мы вернемся в Вепайю, только усугубляет серьезность положения. Я буду подчеркивать твое служение мне. То, что ты рисковал своей жизнью бесчисленное количество раз, чтобы спасти меня. Я думаю, что у нас наберется достаточно аргументов, чтобы спасти тебя от смерти. Но, разумеется, тебя вышлют с Вепайи.
— Приятная перспектива! Возможно, я потеряю жизнь, и наверняка я потеряю тебя. И в таких обстоятельствах, ты думаешь, я буду осуществлять поиски Вепайи с большим энтузиазмом и прилежанием?
— С энтузиазмом, пожалуй, нет, а вот с прилежанием — да. Ты сделаешь это для меня, из за той вещи, которую ты называешь любовью.
— Быть может, ты права, — сказал я. И я знал, что так оно и есть.
На следующий день в соответствии с намеченным планом мы отправились вниз по небольшой речке по направлению к большой реке, вдоль которой мы доберемся до моря. Куда мы направимся потом, было проблематичным. Мы решили подождать, пока не увидим моря, а тогда уже строить дальнейшие планы. Мы не могли и предположить, что нас ожидает впереди; если бы мы могли, то, возможно, бежали бы обратно в сравнительную безопасность мрачного леса, который недавно покинули с такой радостью.
Ближе к вечеру мы шли напрямик через открытую местность, срезая большую излучину реки. Идти было достаточно трудно, так как встречалось много камней и валунов, а поверхность была пересечена оврагами.


Взобравшись вверх по склону особенно глубокого оврага, я случайно глянул назад и увидел на противоположное стороне странное незнакомое животное, которое стояло и наблюдало за нами. Оно было размерами примерно с немецкую полицейскую собаку, но на этом сходство заканчивалось. У него был массивный кривой клюв, очень напоминающий клюв попугая. Тело его было покрыто перьями. Но это была не птица, потому что она передвигалась на четырех ногах и не имела крыльев. Спереди от его двух коротких ушей располагались три рога, по одному перед каждым ухом, и третье посредине между ними. Когда животное полуобернулось — посмотреть на что то, чего мне не было видно, я заметил, что у него нет хвоста. На расстоянии его ноги и ступни напоминали птичьи.
— Ты видишь то, что вижу я, Дуари? — спросил я, кивнув в направлении жуткого создания. — Или у меня приступ лихорадки?
— Конечно, вижу, — ответила она. — Но я не знаю, что это. Я уверена, что на острове Вепайя такие твари не водятся.
— Вот еще одно такое же, и еще, и еще! — воскликнул я. — Боже мой! Их не меньше дюжины.
Они стояли на небольшом выступе, наблюдая за нами, когда внезапно то животное, которое мы увидели первым, подняло свою гротескную голову и издало хриплый плачущий вой. Затем оно начало спускаться вниз в овраг и поспешило к нам быстрым галопом. За ним следовали его собратья, которые тоже издавали жуткий вой.
— Что будем делать? — спросила Дуари. — Как ты думаешь, они опасны?
— Пока не знаю, — ответил я. — Хорошо бы здесь поблизости нашлось удобное дерево!
— У леса есть свои преимущества, — признала Дуари. — Что будем делать?
— Бегство не поможет. Останемся здесь и посмотрим, что будет. Здесь у нас по крайней мере есть фора — им нелегко будет выбраться на край оврага.
Я наложил стрелу на тетиву лука, Дуари поступила так же. Затем мы подождали, пока звери приблизятся на расстояние выстрела. Они с легкостью перешли дно оврага и начали подъем. Они, похоже, не очень торопились — то есть, они, похоже, бежали не с максимальной своей скоростью, может, потому, что мы не убегали.
Возможно, наше поведение их удивило, потому что они замедлили бег, перешли на шаг и подходили осторожно. Они прекратили свой лай. Перья на их спинах встали торчком, когда они подкрадывались к нам.
Тщательно прицелившись в ближайшую тварь, я спустил стрелу. Она попала ей прямо в грудь. Животное с воплем замерло и попыталось вырвать торчащее из ее тела оперение. Другие остановились и окружили сородича. Они издавали странный кудахтающий звук.
Раненое животное зашаталось и упало на землю. Мгновенно сородичи набросились на него, терзая и разрывая на части. Мгновение оно отчаянно боролось за свою жизнь, но тщетно.
Когда остальные принялись пожирать упавшего товарища, я дал Дуари знак следовать за мной, мы повернулись и побежали к деревьям, которые виднелись примерно в миле от нас, где река поворачивала назад и пересекала наш путь. Но мы не успели уйти далеко, когда услышали позади адские завывания, сообщившие нам, что свора опять идет по нашему следу.
Когда они настигли нас на этот раз, мы были на дне глубокой впадины. Мы снова остановились. Вместо того, чтобы сразу напасть на нас, звери крались вокруг нас как раз на пределе досягаемости стрелы, как будто знали, где пролегает линия, за которой они будут вне опасности. Затем они постепенно замыкали круг, пока не взяли нас в кольцо.
— Если они сейчас бросятся все одновременно, — сказала Дуари, — то наверняка прикончат нас.
— Может, если нам удастся убить парочку, остальные примутся пожирать их, и дадут нам еще один шанс добраться до леса, — возразил я с наигранным оптимизмом.
Когда мы ждали следующего шага наших противников, до нас донесся громкий крик — оттуда, откуда мы пришли. Бросив быстрый взгляд вверх, я увидел человека, сидящего на спине четвероногого животного. Они находились на краю впадины, на дне которой стояли мы.


При звуке человеческого голоса окружившие нас звери посмотрели в том направлении и немедленно принялись кудахтать. Всадник медленно подъехал к нам. Когда он добрался до кольца зверей, они расступились и пропустили его через свои ряды.
— Вам повезло, что я прибыл именно сейчас, — сказал незнакомец, когда его верховое животное остановилось напротив нас. — Эти мои казары — удивительно злобная свора.
Он внимательно приглядывался к нам, особенно к Дуари.
— Кто вы такие и откуда? — спросил он.
— Мы путешественники, и мы потерялись, — ответил я. — Я из Калифорнии.
Я не хотел говорить ему, что мы из Вепайи, пока мы не узнаем о нем больше. Если он торист, то он наш враг. Чем меньше он будет знать о нас, тем лучше. Пусть пока он останется в неведении, что мы из страны джонга Минтепа, которого тористы считают злейшим врагом.
— Из Калифорнии, — повторил он. — Никогда не слышал про такую страну. Где она находится?
— В Северной Америке, — ответил я, но он только покачал головой.
— А кто такой ты? — спросил я. — И что это за страна?
— Это Нубол, но этот факт вам должен быть известен. Эта часть Нубола известна под названием Моров. Я — Скор, джонг Морова. Но вы не назвали мне свои имена.
— Это Дуари, — ответил я. — А меня зовут Карсон.
Я не назвал фамилии, так как они редко употребляются на Венере.
— Куда вы идете?
— Мы пытались найти дорогу к морю.
— Откуда вы пришли?
— Мы были в Капдоре, — объяснил я.
Его глаза зловеще сузились.
— Так вы тористы! — недобро воскликнул он.
— Нет, — заверил я его. — Мы не тористы. Мы были в плену у тористов.
Я надеялся, что он был настроен к тористам не очень доброжелательно. Тонкая нить, на которой я подвесил свою надежду, была не вещественнее облачка, набежавшего на лицо Скора, когда я признался, что мы идем из Капдора.
К моему облегчению, выражение его лица изменилось.
— Я рад, что вы не тористы. Я бы не стал вам помогать. От них нет никакой пользы.
— Значит, нам ты поможешь? — спросил я.
— С радостью, — ответил он. При этом он смотрел на Дуари, и мне не особенно понравились как его тон, так и выражение лица.
Казары кружили вокруг нас, издавая кудахтание и свист. Когда один из них приближался к нам чересчур близко, Скор отгонял их ударами длинного бича. Тварь ретировалась с еще более громким кудахтанием и воем.
— Давайте двигаться, — наконец сказал он. — Я возьму вас к себе в дом, а там мы обсудим планы на будущее. Женщина может ехать у меня за спиной на моем зорате.
— Предпочитаю идти пешком, — сказала Дуари. — Я уже привыкла.
Глаза Скора несколько сузились. Он начал что то говорить, но оборвал себя и пожал плечами.
— Как хотите, — сказал он и повернул свое животное обратно в том направлении, откуда мы пришли.


Существо, на котором он ехал верхом и которое назвал зорат, не было похоже ни на одно из тех животных, которых мне доводилось видеть до сих пор. Размерами оно было с небольшую лошадь. Его длинные тонкие ноги наводили на мысль о возможности развивать значительную скорость. Ступни были круглыми, лишенными ногтей, и с толстыми мозолями на подошвах.
Над его крупом, в районе почек находились мягкие подушечки, своего рода миниатюрные горбы, которые образовывали превосходное седло. Голова была короткой и широкой, с двумя большими блюдцеобразными глазами и обвисшими ушами. Зубы выдавали в нем травоядное. Единственным его средством защиты представлялась быстрота, хотя, как мне довелось впоследствии узнать, он мог достаточно эффективно использовать свои зубы, если его разозлить.
Мы шли рядом со Скором по пути к его дому. Гротескные казары следовали позади, повинуясь команде хозяина. Путь лежал к большой излучине реки, которой мы собирались избежать, когда направились напрямик, и к лесу на ее берегу. Близость казаров нервировала меня, поскольку время от времени один из них трусил так близко, что чуть не наступал нам на пятки. Я боялся, что одна из этих свирепых тварей может причинить вред Дуари, прежде чем я успею вмешаться. Я спросил Скора, какой цели служат эти создания.
— Я использую их для охоты, — ответил он. — Но в основном для защиты. У меня есть враги, а, кроме того, в землях Морова встречается множество диких зверей. Казары совершенно лишены страха и яростные бойцы. Их самое слабое место — страсть к крови и прожорливость. Они бросят схватку ради того, чтобы пожрать одного из своих, который упал.
Вскоре после того, как мы вошли в лес, мы подошли к большому мрачному каменному зданию, напоминающему крепость. Оно стояло на небольшом возвышении у самой воды. С одной стороны река даже плескалась о его каменную кладку. Каменная стена окружала несколько акров расчищенной земли перед строением. Тяжелые ворота закрывали единственный вход, который виднелся в стене.
Когда мы подошли, Скор закричал:
— Откройте! Это джонг.
Ворота медленно отворились наружу.
Мы вошли. Несколько вооруженных мужчин, которые сидели под одним из оставшихся здесь после расчистки деревьев, поднялись с мест и стояли со склоненными головами. На них было неприятно и страшновато смотреть. Сильнее всего меня поразил странный оттенок их кожи, которая была отталкивающей, неестественно бледной, и казалась лишенной крови. Я поймал взгляд одного, который поднял голову, когда мы проходили мимо, и задрожал. Его глаза были холодными, остекленевшими, лишщенными света и жизни. Я бы решил, что этот тип совершенно слеп, если бы в тот момент, когда наши глаза встретились, он быстро не отвел свой взгляд. У другого из них была отвратительная открытая рана через всю щеку от виска до подбородка. Она была открыта, но не кровоточила.
Скор бросил краткий приказ. Двое мужчин стали загонять свору кудахчущих казаров в прочную загородку рядом с воротами. Мы прошли дальше к дому. Возможно, следует называть его замком.
Территория, по которой мы шли, была голой, если не считать нескольких деревьев. Травы не было, но зато земля была завалена всевозможными отбросами. Старые сандалии, тряпье, битая посуда и кухоный мусор были разбросаны повсюду вокруг. Единственным местом, где явно предпринимались некие усилия иногда убирать мусор, была каменная площадка в несколько сотен квадратных футов перед главным входом в здание.


Здесь Скор спешился. Еще трое мужчин, подобных тем, что встретили нас у ворот, безжизненно вышли изнутри здания. Один из них увел прочь верховое животное Скора, другие встали по обе стороны входа, когда мы переступали порог.
Дверной проем был невелик, закрывающая его дверь — прочная и толстая. Похоже, это было единственное отверстие на первом этаже с этой стороны замка. На втором и третьем этажах я видел маленькие окошки, забранные тяжелыми решетками. Я обратил внимание также на башню, которая возвышалась еще на два этажа над основной частью замка. В башне тоже были маленькие окошки, некоторые из них — зарешеченные.
Внутри здания было темно и мрачно. В совокупности с обликом его обитателей вид замка вызвал во мне чувство подавленности, которого я не мог побороть.
— Вы, должно быть, голодны, — предположил Скор. — Перейдем во внутренний дворик, там приятнее. Я прикажу сервировать еду.
По короткому коридору мы последовали за ним через дверь в небольшой дворик, находящийся в самом сердце замка. Это место напомнило мне тюремный двор, вымощенный серым камнем. Ни одной живой травинки не было среди камня. Серые каменные стены с вырубленными в них маленькими окошками, поднимались со всех четырех сторон. Не было сделано ни малейшего усилия, чтобы разнообразить архитектуру здания или как то украсить внутренний двор. Здесь тоже повсюду валялись отбросы и хлам, который, видимо, было легче выбросить во внутренний двор, чем вынести в наружный.
Я был подавлен тяжелыми предчувствиями. Мне вдруг захотелось, чтобы мы никогда не заходили сюда. Но я постарался отбросить страх. Я уверял себя, что Скор проявил доброжелательность и радушие. Он, казалось, всячески старался завязать с нами дружбу. Я, правда, начал сомневаться в том, что он джонг, ибо в его образе жизни не было и намека на королевское достоинство.
В центре дворика рядом с грубо сколоченным столом стояли старые истертые скамьи. На столе были остатки еды. Скор любезно указал нам на скамьи. Затем он трижды хлопнул в ладоши, прежде чем усесться во главе стола.
— Я редко принимаю здесь гостей, — сказал он. — Это для меня большое удовольствие. Надеюсь, что вы останетесь довольны пребыванием здесь. Уверен, что мне это доставит удовольствие, — при этих словах он взглянул на Дуари, и мне его взгляд совсем не понравился.
— Я уверена, что нам бы понравилось, если бы мы смогли остаться, — быстро ответила Дуари, — но увы, это невозможно. Я должна вернуться в дом моего отца.
— Где это? — спросил Скор.
— На Вепайе.
— Никогда не слышал о такой стране, — сказал Скор. — Где это?
— Ты никогда не слышал о Вепайе! — с недоверием воскликнула Дуари. — Но ведь вся нынешняя территория Торы называлась Вепайя, пока тористы не восстали, не захватили ее и не заставили последних представителей аристократии и интеллигенции эмигрировать на остров, который до сих пор хранит древние традиции погибшей страны.
— О да, я слышал эту историю, — признал Скор. — Но это было очень давно и далеко отсюда, в Траболе.
— Разве это не Трабол? — спросила Дуари.
— Нет, — ответил Скор. — Это Страбол.
— Но Страбол — жаркая страна, — продолжала спорить Дуари. — Люди не могут жить в Страболе.
— Вы сейчас находитесь в Страболе. Здесь действительно жарко в течение некоторой части года, но не настолько, чтобы этого нельзя было терпеть.


Я заинтересовался. Если то, что сказал Скор, было правдой, мы пересекли экватор и теперь находились в северном полушарии Венеры. Вепайяне сказали мне, что Страбол необитаем: дышащие ядовитыми испарениями джунгли, пропитанные жарой и влагой, населенные только свирепыми и ужасными зверями и рептилиями. Все северное полушарие представляло собой terra incognita для людей южного полушария, и по этой причине мне не терпелось исследовать его.
Поскольку на моих плечах лежала ответственность за судьбу Дуари, я не мог особенно раскатывать губу и мечтать о славе Ливингстона. Но, быть может, мне удастся узнать что нибудь от Скора? Я попросил его рассказать о землях, лежащих дальше на север.
— Там ничего хорошего нет, — фыркнул он. — Это страна идиотов. Они отвергли истинную науку и прогресс. Они вышвырнули меня из дома, а могли бы и убить. Я пришел сюда и основал королевство Моров. Это было много лет назад — быть может, сто лет назад. С тех пор я никогда не возвращался в страну, где появился на свет. Но иногда сюда заходят люди оттуда, — и он неприятно рассмеялся.
Сразу после этого из здания вышла женщина средних лет, очевидно, в ответ на призывы Скора. Ее кожа имела такой же отвратительный оттенок, как кожа виденных нами мужчин, и была к тому же очень грязной. Рот ее был открыт, из него свешивался язык, сухой и опухший. Глаза слепо таращились на мир. Она двигалась ужасно медленно, волоча ноги. Следом за ней пришли двое мужчин. И они выглядели не лучше. Во всех троих было нечто невыразимо отталкивающее.
— Уберите это! — рявкнул Скор, показывая рукой на грязную посуду. — И принесите еду.
Трое собрали посуду и зашаркали прочь. Никто из них не проронил ни слова. Выражение ужаса в глазах Дуари не ускользнуло от Скора.
— Тебе не нравятся мои слуги? — запальчиво спросил Скор.
— Но я ничего не сказала, — возразила Дуари.
— Я увидел это по твоему лицу, — Скор внезапно расхохотался.
В его смехе не было веселья, и глаза его не смеялись. В них было другое выражение, отблеск ужаса, который исчез так же быстро, как и возник.
— Они прекрасные слуги, — сказал Скор нормальным голосом. — Не говорят лишнего и делают то, что я велю.
Трое вернулись, неся сосуды с пищей. Там было мясо, частью сырое, частью горелое, и абсолютно несъедобное. Были фрукты и овощи, все немытые. Было вино. Это было единственное, что здесь годилось к употреблению.
Трапеза была не слишком удачной. Дуари не могла есть. Я попивал вино и любовался тем, насколько прожорлив Скор.
Когда Скор поднялся из за стола, начинало темнеть.
— Я проведу вас в ваши комнаты, — сказал он. — Вы, должно быть, устали.
Его тон и манеры принадлежали идеальному и гостеприимному хозяину.
— Завтра мы снова поговорим о вашем путешествии.
Немного успокоенные обещанием, мы последовали за ним в дом. Это было темное и мрачное жилище, холодное и безрадостное. Мы брели по лестнице на второй этаж, потом по длинному темному коридору. Наконец, Скор остановился перед дверью и распахнул ее.
— Приятных сновидений, — пожелал он Дуари, кланяясь и приглашая ее войти.
Дуари медленно переступила порог и Скор закрыл за ней дверь. Затем он повел меня в конец коридора, вверх по двум лестничным пролетам и провел в круглую комнату. Комната, как я предположил, находилась в башне, на которую я обратил внимание, когда мы вошли в замок.
— Надеюсь, ты проснешься отдохнувшим, — вежливо сказал он и удалился, закрыв за собой дверь.
Я слышал звук его шагов вниз по лестнице, пока они не потерялись в отдалении. Я полумал о Дуари, которая сейчас одна внизу, в этом таинственном и мрачном месте. У меня не было причин сомневаться в ее безопасности, но все же меня мучили предчувствия. Как бы то ни было, я не намерен был оставлять ее одну.
Я подождал, давая нашему хозяину достаточно времени добраться до его собственной спальни, где бы она ни была, Затем шагнул к двери, собираясь направиться к Дуари. Я положил ладонь на щеколду и попытался отворить ее. Дверь была заперта снаружи. Я быстро подошел к окнам. Все они были зарешечены. Мне показалось, что из глубины этого кошмарного здания до меня донесся издевательский смех.

10. Девушка в башне

Комната башни, в которой я оказался запертым, освещалась только таинственным ночным сиянием, которое рассеивает ночную тьму Венеры. Я смутно различал убогую обстановку комнаты. Комната имела вид скорее тюремной камеры, нежели покоя для гостей.
Я пересек комнату, направился к комоду и обследовал его. Он был забит всякой всячиной — бесполезными старыми вещами, вроде обрывков кожаных шнурков. Среди прочей ерунды завалялись несколько длинных веревок, при виде которых во мне возникло нехорошее ощущение, что они когда то служили путами. Я мерял шагами комнату из конца в конец, беспокоясь о Дуари. Это было бесполезное занятие. Я ничего не мог сделать. Будет бессмысленно колотить в дверь или призывать на помощь. Тот, чьей волей я был заперт здесь, в этом месте хозяин. Меня может освободить только его собственное желание.
Усевшись на грубую скамью за маленький стол, я попытался составить какой нибудь план. Я подумал, не удастся ли мне найти какую то лазейку для бегства. На первый взгляд ничего интересного не подворачивалось. Я поднялся и снова осмотрел решетки на окнах и прочную дверь. Их нельзя было одолеть.
Наконец я подошел к шаткой кушетке, стоящей у стены, и улегся на облезлую и вонючую шкуру, которая покрывала ее. Воцарилась абсолютная тишина — могильная тишина. Долгое время ничто не нарушало ее. Затем я услышал наверху, над собой шум. Я вслушался, стараясь понять, что это такое. Шум был похож на медленное шлепанье босых ног — туда и обратно, вперед назад у меня над головой.
Мне казалось, что я нахожусь на самом верху башни, но теперь я понял, что наверху должна быть по крайней мере еще одна комната — над той, где поместили меня. Звук, который я слышал, производили человеческие ноги.
Прислушивание к этому монотонному шлепанию оказало усыпляющее действие на мои изнуренные нервы. Я пару раз ловил себя на том, что засыпаю. Я не хотел засыпать; что то словно предупреждало меня, что я должен бодрствовать. Но в конце концов я, должно быть, задремал.
Не знаю, как долго я спал. Я проснулся внезапно — от того, что кто то ко мне прикоснулся. Надо мной склонилась плохо различимая фигура. Я приподнялся. В тот же миг сильные пальцы схватили меня за горло — холодные, влажные, скользкие пальцы, которые показались мне пальцами самой смерти.
Сопротивляясь, я потянулся к горлу моего противника. Мои пальцы нашли его и сомкнулись — горло тоже было холодным и влажным. Я сильный человек, но тварь на моей груди была сильнее. Я ударил ее кулаками. Со стороны двери донесся ужасный низкий смех. От всего этого ужаса у меня волосы на голове встали дыбом.
Я почувствовал, что смерть близка, и множество мыслей пробежало в моем уме. Но почетное место среди них занимали мысли о Дуари. Я также испытывал мучительное сожаление, что оставляю ее здесь одну, в лапах изверга, который, как видно, и был подстрекателем нападения на меня. Я решил, что его целью было избавиться от меня и таким образом устранить единственное возможное препятствие между собой и Дуари.
Я все еще продолжал бороться, когда что то ударило меня по голове, и пришло забвение.


Когда ко мне вернулось сознание, был день. Я все еще лежал на кушетке и таращился в потолок, пытаясь собрать в кучу мысли и воспоминания. Я заметил над собой щель, которую мог образовать немного приподнятый люк в полу верхнего этажа, и через эту щель на меня уставились два глаза.
Какой нибудь новый ужас?
Я не шевелился. Я лежал, завороженный, глядя, как люк медленно открывается. И вот показалось лицо. Это было лицо девушки, очень красивой девушки. Но оно было изможденным и осунувшимся, а в глазах застыл ужас.
Девушка заговорила шепотом.
— Ты жив? — спросила она.
Я приподнялся на локте.
— Кто ты? — спросил я. — Это еще один трюк, придуманный, чтобы терзать меня?
— Нет. Я тоже пленница. Он ушел. Быть может, нам удастся бежать.
— Каким образом? — я все еще был настроен скептически, полагая ее союзницей Скора.
— Ты можешь взобраться сюда, наверх? На окнах моей камеры нет решеток — это потому, что они расположены так высоко, что никто не может отсюда выпрыгнуть, не убившись или не покалечившись серьезно. Если бы только у нас была веревка!
Я задумался на мгновение над этим вопросом, прежде чем ответить. Был ли это обман? Может ли в одной комнате этого проклятого замка быть еще хуже, чем в другой?
— Здесь внизу есть веревка, — сказал я. — Я возьму ее и подымусь наверх. Может статься, ее окажется недостаточно, но я возьму то, что есть.
— Как ты поднимешься? — спросила она.
— Это не составит труда. Подожди, я возьму веревку.
Я подошел к комоду и вытащил все веревки и шнурки, которые обнаружил прошлой ночью. Затем я передвинул комод таким образом, что он оказался под люком в потолке.
С верха комода нетрудно было достать до края отверстия в потолке. Я передал девушке веревки и быстро забрался наверх в ее комнату. Она опустила крышку люка, и мы оказались лицом к лицу.
Невзирая на ее растрепанный и испуганный вид, я обнаружил, что она еще красивее, чем мне показалось с первого взгляда. Когда ее прекрасные глаза встретились с моими, опасения, что она может оказаться предательницей, развеялись. За такой красотой не могла крыться подлость.
— Ты можешь не опасаться меня, — сказала она, словно читая мои мысли. — Хотя я не удивляюсь, что ты подозреваешь каждого в этом ужасном месте.
— Тогда как ты можешь верить мне? — спросило я. — Ты обо мне ничего не знаешь.
— Я знаю достаточно, — ответила она. — Из этого окна я видела тебя, когда ты и твоя подруга вчера приехали вместе со Скором. И я знала, что вы — еще две жертвы. Я слышала, как тебя привели в нижнюю комнату вчера ночью. Я не знала, кого из вас туда привели. Я хотела тебя предупредить тогда, но боялась Скора. Я долго ходила по комнате, решая, как поступить.
— Значит, это твои шаги я слышал?
— Да. Затем я услышала, как они снова вошли. Я слышала шум потасовки и ужасный смех Скора. О, как я ненавижу этот смех и боюсь его! После этого внизу все было тихо. Я подумала, что они убили тебя, если это был ты, или увели девушку, если это была она. Ах, бедняжка! Она так прекрасна! Я надеюсь, что ей удалось сбежать, но боюсь, что все равно ее догонят.
— Сбежать? Что ты имеешь в виду?
— Она сбежала — сегодня, очень рано утром. Не знаю, как ей удалось выбраться из комнаты, но из своего окна я видела, как она пересекает внешний двор. Она взобралась на стену со стороны реки, и, вероятно, прыгнула в реку. Я больше ее не видела.
— Дуари бежала! Ты уверена, что это была она?
— Это была та прекрасная девушка, которая прибыла вместе с тобой вчера. Примерно через час после того, как она выбралась, Скор, должно быть, обнаружил побег. Он в ужасной ярости покинул замок. Он забрал с собой этих несчастных созданий, которые стерегут ворота, и всех своих свирепых казаров, и отправился в погоню, и быть может, у нас больше никогда не будет такого случая бежать…
— Помолчи секундочку и давай поторапливаться в таком случае! — воскликнул я. — У тебя есть план?
— Да, — ответила она. — При помощи веревки мы можем спуститься на крышу замка, а оттуда во внутренний двор. Никто не стережет ворота. Казаров нет. Если нас обнаружат, мы сможем полагаться только на собственные ноги, но в замке остались только трое или четверо слуг Скора, а они не очень быстро двигаются в его отсутствие.
— У меня есть при себе оружие, — напомнил я ей. — Скор не отобрал его у меня, так что если кто либо из его людей попытаются нас остановить, я убью их.
Она покачала головой.
— Ты не можешь убить их, — прошептала она, дрожа.
— Что ты хочешь этим сказать? Почему я не смогу убить их?
— Потому что они уже мертвы.

11. Замок мертвых

Я смотрел на нее в изумлении, пока ее слова медленно доходили до моего шокированного сознания. Это, конечно, объясняло некоторые странности жалких созданий, которые вчера вызвали у меня такое отвращение…
— Но как они могут быть мертвы? — воскликнул я. — Я видел, как они двигаются и повинуются командам Скора.
— Не знаю, — ответила она. — Это ужасная тайна Скора. Если нам не удастся бежать, ты скоро станешь таким, как они, а девушка, которая прибыла с тобой — такой, как я. Он немного дольше сохраняет женщинам жизнь ради экспериментов. Каждый день он берет у меня немного крови. Он ищет секрет жизни. Он говорит, что умеет воспроизводить клетки тела, и с их помощью он вдохнул искусственную жизнь в эти несчастные тела, извлеченные из могилы. Но это только пародия на жизнь. По мертвым венам не течет кровь, а мертвые мозги оживляются только теми мыслями, которые Скор передает им при помощи неких оккультных телепатических способов.
Но то, к чему он больше всего стремится — это возможность воспроизводить клетки зародышей и таким образом создать новую расу — расу существ, сконструированных в соответствии с его требованиями. Вот зачем он берет у меня кровь, вот зачем ему нужна девушка, которую ты зовешь Дуари. Когда у нас останется так мало крови, что наша жизнь перестанет быть полезной для него, он убьет нас, и мы станем такими же, как все остальные. Но он не станет держать нас здесь. Он перевезет нас в город, где он правит как джонг. Здесь он содержит только несколько жалких, деградировавших образчиков. Но он говорит, что в Корморе у него много хороших.
— Так он на самом деле джонг? А я усомнился в этом.
— Он сам провозгласил себя джонгом и создал собственное королевство, — сказала она.
— И он держал тебя здесь только для того, чтобы брать у тебя кровь?
— Да. Он не такой, как другие мужчины, другие люди. Он даже любви не жаждет. Он бесчеловечен.
— Как долго ты пробыла здесь?
— Очень долго. Я все еще жива потому, что Скор редко бывал здесь. Он проводил большую часть времени в Корморе.
— Ну что ж, нам тоже пора отсюда выбираться, пока он не вернулся. Я хочу отправиться на поиски Дуари.
Я подошел к одному из окон и посмотрел вниз, на крышу замка. Крыша находилась на расстоянии примерно двадцати футов. Затем я взял веревки и внимательно рассмотрел их. Несколько самых прочных кусков вместе составляли около сорока футов — более чем достаточно. Я связал куски вместе и вернулся к окну. Девушка ждала рядом.
— Нас кто нибудь может отсюда увидеть?
— Эти существа не очень то быстрые, — ответила она. — Те, которых Скор оставил — слуги. Они остаются в комнате на первом этаже с другой стороны замка. Когда его нет, они просто сидят на месте. Через некоторое время двое из них принесут нам еду. Нужно бежать до того, как они придут, потому что иногда они забывают вернуться к себе и сидят часами у меня под дверью. Ты видишь, в двери есть зарешеченное окошко. Они заметят, если мы попытаемся бежать при них.
— Начнем сейчас, — сказал я. Затем я сделал петлю на одном конце веревки и закрепил ее вокруг тела девушки так, чтобы она могла сидеть, пока я буду спускать ее на крышу.


Без малейшего колебания она ступила на подоконник и опустила ноги за его край, удобно усевшись в петле. Упершись ногами в стену, я быстро спускал ее вниз, пока веревка в моих руках не ослабла. Затем я подтащил ее кровать под самое окно, пропустил свободный конец веревки под ней и спустил его из окна, так что он упал вниз на крышу. У меня получилось два конца веревки, достающих до крыши, а середина веревки проходила под кроватью, которая была слишком большая, чтобы ее выволокло сквозь оконный проем моим весом, когда я начну спускаться.
Крепко схватив оба конца веревки, я выпрыгнул из окна и быстро заскользил к ожидающей меня девушке. Затем я потянул за один конец веревки, вытаскивая второй, свободный конец из под кровати. Спасительное вервие, извиваясь, как змея, упало на крышу. С его помощью я собирался проделать остаток пути на землю.
Мы быстро пересекли крышу и подошли к ее краю, поглядывая во внешний двор, куда намеревались спуститься. На виду никого не было. Я только было собирался спустить девушку через край крыши, когда громкий крик, раздавшийся у нас за спинами, застиг врасплох обоих.
Обернувшись, мы увидели, что три создания Скора смотрят на нас из верхнего окна замка с противоположной стороны внутреннего двора. Почти одновременно с тем, как мы обернулись, эти трое оставили свое место у окна и их крики раздались изнутри замка.
— Что нам делать? — вскричала девушка. — Мы пропали! Они выберутся на крышу через дверь башни, и мы окажемся в ловушке. Это были не слуги, а трое из числа его воинов. Я думала, что он забрал всех, но ошиблась.
Я не сказал ничего, но схватил ее за руку и потащил ее к дальнему концу крыши замка. Во мне вспыхнула внезапная надежда, рожденная тем, что рассказала девушка о побеге Дуари.
Мы бежали так быстро, как только могли, и когда добежали до края, то увидели внизу реку, волны которой плескали в стену замка двумя этажами ниже. Я быстро обвязал девушку вокруг талии. Она не задавала вопросов, не делала замечаний и даже не высказывала упреков, когда я прикасался к ее телу. Она просто перебралась через невысокий парапет и я начал спускать ее вниз в реку.
Позади меня раздались ужасные вопли. Я обернулся и увидел трех мертвецов, которые неслись ко мне по крыше. Я стал спускать девушку так быстро, что веревка обжигала мне руки — но нельзя было терять времени. Я боялся, что они набросятся на меня, прежде чем я успею доставить девушку в сомнительную безопасность бурлящих вод.
Все ближе и ближе доносились торопливые шаги и невнятные завывания трупов. Я услышал плеск, и веревка в моих руках ослабла. Я бросил взгляд назад. Ближайшее из созданий уже протянуло руки, чтобы схватить меня. Это был один из тех, кого вчера я видел у ворот, я узнал его по бескровной ране через всю щеку. Его мертвые глаза были лишены выражения, таращились остекленело, но его рот был искривлен в жуткой гримасе.
Мне угрожало немедленное возобновление плена. Оставалась единственная альтернатива. Я запрыгнул на парапет и прыгнул. Я всегда был хорошим ныряльщиком, но сомневаюсь, что я когда нибудь еще так великолепно прыгал ласточкой, как удалось мне в тот день прыгнуть с парапета замка мертвых, принадлежащего Скору, джонгу Морова.
Вынырнув на поверхность реки, я осмотрелся в поисках девушки. Ее нигде не было видно. Я был уверен, что она не могла добраться до берега за те несколько секунд, которые понадобились для моего прыжка. Каменная кладка замка и его стены не позволяли выбраться на берег на протяжении сотен футов в обоих направлениях, а противоположный берег был слишком далеко.
Течение несло меня вниз, и я смотрел вокруг во все глаза. Я увидел, как ее голова показалась над поверхностью воды недалеко от меня. Я быстро рванулся туда. Она снова ушла под воду, прежде чем я успел добраться до нее, но я нырнул следом и вытащил ее на поверхность. Она еще была в сознании, но почти теряла его.
Взглянув назад на замок, я увидел, что мои несостоявшиеся пленители исчезли с крыши. Я решил, что они вскоре объявятся на берегу, готовые схватить нас, как только мы выйдем на берег. Но я не собирался выходить на берег с их стороны.
Увлекая девушку с собой, я поплыл на противоположный берег. Река в этом месте была гораздо глубже и шире, чем там, где мы с Дуари впервые подошли к ней — вверх по течению. Теперь это была широкая, полноводная река. Какие неизвестные мне существа населяют ее глубины, я не мог знать. Я мог только надеяться, что ни одно из них не обнаружит нас.
Девушка вела себя очень спокойно, она совершенно не сопротивлялась. Я начала бояться, что она мертва, и напрягал все свои силы, чтобы как можно быстрее достичь берега. Течение несло нас вниз, и я был рад этому, так как оно уносило нас все дальше от замка и слуг Скора.
Наконец я добрался до берега и вытащил девушку из воды на маленькую площадку бледнофиолетовой травы. Я приготовился возвращать ее к жизни, но только я начал, она открыла глаза и посмотрела на меня. Тень улыбки коснулась ее губ.
— Через минуту я буду в порядке, — слабо сказала она. — Я слишком испугалась.
— Ты не умеешь плавать? — спросил я.
Она покачала головой.
— Нет.
— И ты позволила мне опустить тебя в реку, не сказав ни слова!
Я был потрясен неподдельной смелостью ее поступка.
— Ничего не оставалось делать, — просто сказала она. — Если бы я сказала, ты бы не опустил меня, и нас обоих вернули бы в плен. Я и так не понимаю, как тебе удалось попасть вниз, прежде чем они схватили тебя.
— Я нырнул, — пояснил я.
— Ты спрыгнул с самого верха замка? Невероятно!
— Там, откуда ты пришла, не очень то много воды, — заметил я со смехом.
— Почему ты так решил?
— Если бы там было достаточно воды, ты бы часто сталкивалась с нырянием и поняла, что ничего сверхъестественного я не совершил.
— Я родом из горной страны, — признала она, — где речки бегут стремительными потоками, и в них не особенно поплаваешь.
— Где твоя страна? — спросил я.
— О, очень далеко, — ответила она. — Даже не знаю, где именно.
— Как ты попала в земли Скора?
— Во время войны в моей стране меня вместе с другими враги захватили в плен. Они привели нас с гор вниз, на большую равнину. Однажды ночью мы вдвоем совершили побег. Моим товарищем был солдат, который долго находился на службе у моего отца. Он оставался верен мне. Он старался вернуть меня в мою страну, но мы заблудились. Не знаю, как долго мы скитались, но в конце концов вышли к большой реке.
Там были люди, которые плавали по реке на лодках. Они постоянно жили в лодках и сражались друг с другом. Они попытались захватить нас в плен, и мой спутник был убит, защищая меня. Тогда они захватили меня. Но я пробыла с ними недолго. Первой же ночью несколько мужчин поспорили из за меня, каждый настаивал, что я принадлежу ему. Пока они ссорились, я скользнула в небольшую лодку, привязанную к большой, и уплыла прочь вниз по большой реке.
Меня несло по течению много дней, и я чуть не умерла от голода, хотя видела фрукты и орехи, растущие по берегам реки. Но лодка была без весел и такая тяжелая, что я не могла подогнать ее к берегу.
Наконец она сама собой выплыла на песчаный берег, где река медленно текла по большой излучине. Случилось так, что Скор охотился поблизости и увидел меня. Вот и все. В его замке я провела много времени.

Продолжение (глава 12-22)